Ненавистный город мигает огнями: с холма видно, как тесно жмутся друг к другу отблески во Внутреннем Круге, и как тонут во мраке бедные кварталы. Накануне в доках прогремело несколько взрывов, и ветер до сих пор доносит запах дыма. Клиф пахнет страхом и безысходностью. Скат завязывает концы капюшона, превращая его в лицевой платок, защищающий от пыли. В город ведёт не тоннель даже – крысиная нора, как он её называет. Ёршик бы с лёгкостью прошёл, а вот ему приходится потрудиться – оставить на плечах несколько синяков и ссадин, а потом долго кашлять и промывать глаза, чтобы не щипало от смрада.

Почти все тайные ходы, известные Братству, оказались перекрыты жандармами. «Никого не пускать, никого не выпускать» – приказ звучал предельно ясно. При каждой мысли о синих мундирах Ската начинает захлёстывать волна гнева, поэтому он гонит воспоминания прочь. В узком лазе даже дышать больно, а злоба отнимает слишком много сил, забирая из груди весь воздух.

Последнее усилие – и он находит металлическую скобу. Всякий раз Скат молился, чтобы люк не запаяли и он сумел выбраться наверх. Без добычи они не протянут долго: рыба с приходом осени уйдёт от берега, и что останется? Только слизняков жрать; их на стенах Крепости навалом.

Подтянувшись, он упирается животом в медное кольцо и тут же оказывается на ногах. Оглядывается. Тишина, патрулей не видно. Хотя… полной тишины в Клифе не бывает. Раньше по улицам бродили зазывалы, распевали песни моряки и хохотали весёлые девы из «Бирюзовой Лилии» – гостеприимного дома митресс Чиэры, в котором Скат бывал однажды. Он не рассказывал братьям обо всех встречах, но считал, что с бандой Змеевых сынов лучше поддерживать деловые отношения. Удильщики всегда имели товар: сплетни, слухи и свежие вести они извлекали, как фокусники – меченые карты из рукава, готовясь разыграть с большой пользой.

О карантине Скат тоже узнал одним из первых – благодаря им. Выменял добычу в Холодном доме, прежде чем залечь на дно. И всё же он подвёл братьев.

Умбру подвёл.

Оглядываясь, он шагает к маяку. По левую сторону тянутся промышленные цеха, где даже среди ночи что-то лязгает и грохочет; сквозь трубы рвётся горький дым и снопы искр. По правую руку спят те, кто недавно кутил до утра. Боятся высунуть носы из-за дверей. Кутаются в иллюзию безопасности, как в насквозь дырявое, изъеденное молью одеяло.

Скат не судит. Он знает, что такое страх смерти – животный, сковывающий, заставляющий всё внутри цепенеть. Кто-то спасается бегством, кто-то бьёт в ответ, всегда находя виноватых, но чаще люди просто замирают – в надежде, что обойдётся. Что их-то точно не тронет хворь…

Скат пережил её.

Пережил мастера Дъюра и то, что называли проклятием тамерийских руин. Всё это, казалось, было не с ним, в другой жизни – со смуглым мальчишкой по имени Сеох, который считал по утрам крикливых чаек. Чётное число – к добру, нечётное – к худу. У того мальчишки не было чернил под кожей и понимания, что он может без труда и угрызений совести убить человека.

Не одного. Многих.

Он сворачивает раз, другой, выходит через подворотни на узкую тропку, что идёт вдоль берега – к стоящему наособицу маяку. Его круглый бок с дневной меткой белеет на фоне неба. Скат поднимается на крыльцо и стучит по-особому: два раза медленно, три быстро.

Дверь открывают не сразу.

– Какой глубинный демон тебя принёс?

– И я рад встрече, мон Пепел, – усмехается он. – За порог пустишь? Или бросишь на съедение ветру?

Старый смотритель цедит пару ласковых слов себе под нос, но сторонится, пропуская гостя внутрь – ну узкую винтовую лестницу.

В жилой комнате горит газовая лампа – не масляная, к которым он привык. Здесь тесно, но по-своему уютно. Бывали дни, когда Скат – тогда ещё Сеох – поднимался на самый верх, на обзорную площадку, с которой остров представлялся маленьким – город лежал в устье скал, как на ладони, – а дальше начиналась бескрайняя и бездонная синева…

– С чем пришёл?

– Скорее, от чего, – хмыкает Скат. Оставаться в Крепости ему тошно. – Мои сегодня нашли девчонку. Из племенных, но по-имперски говорит как дышит. На берегу выловили, будто рыбёшку.

– Ну, – хозяин хмурит седые брови, – а от меня чего?

Если бы не рубаха имперского кроя в цветах Клифова флага – белом и синем – его самого можно принять за тамерийца. Высокого и тощего, но крепкого, как весло, с кожей обветренной, задубевшей от времени и покрытой морщинами, с глазами пронзительными, как свет маяка, с голосом хриплым и резким, как скрежет пресловутых цепей в гавани.

– Сможешь посмотреть?

– Смочь-то смогу… – Пепел дёргает уголком губ, шевелятся белые усы. – Но разбирать будешь сам. Что вытянешь – всё твоё.

Скат кивает. Он не первый год знал смотрителя и его «лунное безумие». Видел, как это происходит. Пепел дал ему кров – ещё до встречи с Сомом, – когда Сеох остался без хозяина, брошенный на произвол… Забавно, что слово «судьба» вырастает из корня «суд». Жизнь дала ему этот остров, который Скат ненавидел. И всё же любил Пепла как второго отца. Или ворчливого деда. Жёсткого на словах и странного в действиях. Но семья даётся «по росту». Каждому своё.

Он садится на край топчана. Крутит в руках бутылку: за стеклом гремит, перекатываясь, галька.

– Чего скалишься?

Скат действительно улыбается под капюшоном.

– Вспомнил, как бросал такие в море… – Без камней, конечно, чтобы дальше плыла, но с посланиями, записанными на обрывках бумаги. – А где Мыш?

– Бездна его знает. Шныр похлеще тебя. Иногда наверху спит, если не стынет.

Мышу семь лет; он остался без родни прошлой весной, когда мамка вторыми родами умерла. Отец, говорит, капитаном был, «за море плавал». Правду от выдумки ещё не отличал, малёк лопоухий. Бегал на мыс, всё ждал чего-то. Порывался на судно торговое «зайцем» попасть, получил оплеух в порту. Неделю кровью кашлял, но Пепел его выходил, отпоил своими зельями, оставил у себя – как и Сеоха когда-то. Он не звал и не уговаривал – потому оставались сами.

Взять мальчишку с собой Скат не мог: слишком мелкий для братства. Они с Сомом это обсуждали, сидя на камнях, глядя на закат, как когда-то давно. Он покачал головой и сказал: «Пусть подрастёт». Но оба понимали: к тому времени, как Мыш перестанет быть обузой, их на острове уже не будет.

– Новые сокровища притащил? – Скат указывает на россыпь камней под окном. Цветная галька, раковины, смятый бумажный кораблик…

– Как и вчера, и позавчера… – Пепел гремит склянками в углу, у буфета. Там живут пахучие мази и снадобья.

Скат считает камешки: девять. Нечет. Разворачивает бумагу. На ней выведено угольком: «Кто найдёт – бирёт сибе». Чтобы желание исполнилось, нужно передать его по цепочке: получивший послание загадывает что-то своё и отправляет желание в мир. У детей всё просто.

– Готов держать? – Пепел зубами вытягивает пробку из бутылки.

– Всегда, – отвечает Скат уже без улыбки.

Он знает, что будет дальше. Смотритель выгнет позвоночник и запрокинет голову; уставится в потолок слепыми глазами и заговорит чужим голосом. Судорога пройдёт через минуту или пять, но за это время он расскажет о море-между-мирами.

Именно так старик называет место, куда попадал разум во время приступов.

Чуждый бог звал его.

Звал всегда.

Сколько бы времени ни проходило между припадками, Пепел к нему возвращался.

– Тебе страшно? – спросил как-то Скат, когда был помладше.

– Чего бояться? Он зовёт – я иду, – Пепел пожимал плечами. – Спасибо, что не бьюсь башкой о стены, как миноги.

Миножью хворь иногда списывали не на проклятие первых колонистов, а на Чуждого бога – те, кто верил в него. Таких было мало. Официально церковь Рассвета не признавала еретические культы и просто сгоняла бедняг в богадельни, где о них никто не заботился из-за страха подцепить заразу. Миноги – или бессловесные, как их ещё называли, – больше напоминали животных, чем людей. Мычали что-то невразумительное, шагали с крыш или бросались на родных, не узнавая. Отсюда и паника, захлестнувшая Клиф. Учитывая, что саму империю штормило бунтами, лекарство вряд ли скоро завезут на острова.

А Пепел… с ним было иначе. Он не боялся, но и кланяться не спешил. Относился к приступам, как иные относятся к шестому пальцу или родимому пятну.

Сухая ладонь сжимает пальцы. По жилистому телу старика пробегает судорога. Да, Скат сам его просил, но не чувствовал вины. Пепел иногда вызывал припадки намеренно. Может, думал, что лучше с кем-то, чем в одиночестве, а может, пристрастился к «лунным слезам», которые использовали шаманы та-мери для входа в состояние транса.

– Тысяча лестниц, – бормочет он отрывисто, проглатывая половину слов, стуча зубами, – и дальше, дальше… на север. Кто был без сердца, станет саат-ши. Каждой жемчужине нужна раковина, чтобы защитить от злых сил. Стань её раковиной, сохрани до полуночи… А теперь – беги прочь!

Пепел судорожно выдыхает и садится, разжимая кулаки. Скат незаметно потирает руку.

– Сегодня быстро, – говорит он.

– Как есть, – смотритель одёргивает рубаху. – Получил что хотел?

– Не совсем.

– Что, предостерёг от напасти?

– Хуже. Дал указание, которое мне не понравилось.

Пепел облизывает губы, делает глоток из пожелтевшей чашки.

– Скажи… – морщится Скат. – Если Он не зло и не добро… что тогда? Зачем ему безумцы?

– Все мы ищем себе подобных, – отзывается смотритель. Ни разу за годы «лунной лихорадки» он его не видел. Никто не знал, как выглядит Чуждый бог, и потому его считали выдумкой. Очередной сказкой та-мери.

«Стань её раковиной, сохрани до полуночи…»

Полночь была не только временем суток, но и сезоном – как тут угадать?..

Он поводит плечами под курткой, раздаётся мягкий скрип кожи. Умбру не сохранил. А значит, и остальное не имело смысла.

– Ты сказал «беги прочь».

– Ну. Опостылел хуже селёдки, – он издаёт хриплый смешок. – И погаси лампу, когда будешь уходить. У меня есть пара часов до утра, хотя… Кому он сейчас нужен, а?

Маяк живёт по привычке. К гавани не подходят суда, порт Клифа никто не покидает.

– Раньше ведь как говорили: погаснет Маяк – настанут последние дни.

Старик повторяется. Бесприютный Сеох раньше слушал его сказки, обраставшие новыми подробностями, как днище баркаса водорослями. Но суть оставалась неизменной: огонь на остров Ржавых Цепей принесла одна из трёх Истинных – Элла. В день Второго Потопа, три сотни лет назад, когда начался Век-без-солнца, она зажгла путеводный свет. Смотрители с тех пор менялись, а перст Маяка по-прежнему тянулся к небу.

Уйти Скат не успевает.

Створка двери бьёт о стену. Залетает Мыш, взъерошенный, испуганный, едва не кубарем спустившийся по лестнице.

– Там враги! Ну, эти!.. Приплыли, – он хватается за рёбра.

– Щучьи дети… – выдаёт Пепел. Она стоит у окна, прижимая кулак ко рту.

– Что там?

Скат рывком пересекает каморку.

Меньше чем в миле от берега стоят имперские крейсеры. Хищные, с белыми носами, как у лисьей акулы. За ними – тяжёлый, закованный в броню дредноут. Настолько дикой кажется картина, что Скат не верит глазам. Казалось бы, какое дело кайзеру до эпидемии на одной из захудалых островов доминиона? Клиф и так закрыт, они не угроза.

Казалось бы…

Он ругается, завязывая концы капюшона. Когда думаешь, что хуже быть не может, судьба – или суд – спешит уверить в обратном.

– Вот что значит «беги прочь».

– Я должен вернуться к своим. Предупредить. – Скат оглядывается у порога. – Идёмте со мной!

– Зачем? Я слишком стар, чтобы бегать. А у этого, – он опускает ладонь на макушку Мыша, – ещё ноги коротки. – Маяк – наша крепость. Капитаны не бегут с кораблей, и я не сдвинусь с места. Удачи, Сеох.

Он выглядит очень старым на фоне светлеющего неба за окном.

– Береги себя.

– Свет не погаснет.

Скат ещё долго будет вспоминать его последние слова.

☽ ⚓ ☾

– Твоё последнее слово.

– Пас, – усмехнулся Скат, выпуская игральные кости из руки. Ему ни за что не выбросить двадцатку, а значит, он выбыл из раунда.

– Вот и молодец, шкет. – Тайл добавил несколько холов в банк. Старый удильщик пребывал в благостном расположении духа: он доволен и сыт. Ночлежка на окраине Латунного квартала пахнула спиртом и свежей выручкой. Торговец сведениями заключил неплохую сделку с кем-то из Внутреннего круга: подробности держал при себе, но сиял, как начищенный пятак, потому что нашёл постоянного клиента.

Седой Эбб сидел напротив. Чесал бороду. На самом деле, он был моложе Тайла: от силы лет тридцать, но поседел, по рассказам, будучи ещё мальчишкой. Из всей банды Змеевых сынов именно с ним удобнее вести дела. Плату берёт разумную, торгует только проверенной информацией. Толковый, опять же. Стоило Скату заикнуться о том, как выбраться с острова, как Эббард обещал поспрашивать. У контрабандистов была своя баржа: ходила на остров Семи Ключей и не только. За хорошую плату они готовы взять на борт живой груз, осталось лишь собрать названную сумму. А дальше – найти место, где таланты Братства могут пригодиться.

Сому он пока не говорил. Хотел всё утрясти и быть уверенным, что сыны не подведут. Скат знал, какой будет реакция. И знал – теперь наверняка, – как убедить остальных, чтобы проголосовали на кухонном собрании. Нельзя вечно откладывать планы: если решили убраться из Клифа – нечего ждать до следующего лета. Чуда не случится. Чудеса надо творить самим.

К тому же была ещё одна причина, по которой Скат хотел распрощаться со старым домом. Он мечтал отвезти Умбру в Ласеру – город тысячи лестниц и поющих фонтанов. Он подойдёт ей больше, чем суровый, вечносерый Клиф. Там, в тепле и зелени садов, она станет улыбаться чаще и светлее, чем теперь…

– На всё, – сказал Тайл.

Они с Эббардом по очереди бросили кости. Скат, выйдя из игры, цепко наблюдал за происходящим. У него только что родилась идея. Дерзкая, как и многие Скатовы планы.

К грядущему празднику Жнивья он порадует Умбру подарком. Для остальных тоже что-нибудь придумает, но она… будет на ярмарке королевой.

– Вы закончили? – он спросил нарочито скучающим тоном.

– Хочешь отыграться? – Эббард подмигнул. – Давай за нас обоих!

– Тебе ещё баиньки не пора, шкет?

Тайл гонял между зубов сигару. Другой бы на его месте давно отключился – после такого количества выпитого, – но старина не сдавал позиции и мыслил почти здраво.

– Только после вас, мон.

В каморке прогремел хохот.

– Вот щучий сын! Вот за чё, мать твою, люблю как родного… – Он потянулся к Скату, чтобы обхватить ручищами за шею и потрепать по волосам, но не тут-то было.

«Щучий сын» легко ушёл от захвата, отъехав от стола вместе с табуретом.

– Вот ведь!.. – Тайл сплюнул прилипший к губе окурок. Конечно, он никого не любил и не имел семьи, просто выпивка делала удильщика сентиментальным.

– Кости давай, – сощурился Скат, протягивая ладонь. – Если выиграю, банк мой.

Тайл захохотал громче прежнего, пока не начинал икать.

– Ну-к давай, шкет. Пок-кажи нам бездну-мать. Ежели просвистишь – потребую чё угодно.

Тяжесть сместилась на пальцы. Скат закрыл глаза на мгновение, представляя Умбру не в застиранном и выцветшем платье, а в новом – изумрудном, в цвет её глаз, и чтобы золотая вышивка тянулась по краю.

Бросок! Выпало шестнадцать.

В следующий раз – четырнадцать.

Тайл невольно крякнул.

– И ведь показал!.. – Эббард хлопнул себя по колену: он пропустил раунд, но болел за шкета.

Тридцать против двадцати одного. Остался последний бросок, но Скат уверен: победа в кармане.

Она нужна ему.

Кости, разогретые жаром ладоней, уже не холодили кожу. Они горели подобно уголькам, поторапливая его: ну же, давай, не медли!..

Пять. Две единицы и тройка.

Тайл зажёг очередную сигару.

– Чё, страшно? – он скалился, показывая зубы в железных коронках.

– Нисколько. – Скат остался невозмутим.

– Ладно врать-то. Поджилки, небось, трясутся. Эбб не даст соврать, фантазия у меня богатая. Для тебя, – он сделал эффектную, по его разумению, паузу, – будет особое поручение.

– Бросай.

– У, молодёжь! Всё торопятся, всё бегут… Времени не замечают, щучьи дети. А потом опомнятся, и вот!.. – Он хлопнул себя по пивному животу. – На, шкет. Чтоб тебя.

У Тайла выпало двенадцать.

Скат незаметно перевёл дух. Внутри всё ликовало. Он потянулся за банком, думая, как унести принадлежащие ему холы, так чтобы хватило места в карманах и не пришлось греметь на всю Латунку. Обменяться бы сразу, да доверить он мог только Эббу.

Тот поймал его взгляд и подмигнул. «Всё сделаем».

Не успел Скат подняться из-за стола, как в спину прилетело:

– Вы, парни, говорят, хотите ноги делать, – Тайл, на удивление, сохранял дружелюбный тон даже после проигрыша, – свинтить подальше из Клифа, так?

Скат напрягся. Но, с другой стороны, он ведь сам просил Эббарда разузнать.

– Так.

– И я тут прикинул… – речь Тайла замедлилась. Вряд ли алкоголь вступил в дело, скорее он и впрямь обдумывал предложение. – У меня есть закадыка среди угрей… Он заведует делами на подлодке, знает, как обойти гиен. Портовый контроль ему – не помеха. Могу свести, умаслить где надо, продать по дешёвке…

– За сколько? – прямо спросил Скат.

– За последний раунд.

– Хочешь банк вернуть?

– Не-е, шкет, я сёдня добрый, – железная улыбка стала шире. – Ставь чё есть, кроме чеканки. Сыграем на интерес, и будет.

– Так нечего.

– В уши не дуди, я в жисть не поверю. Всегда найдётся козырёк, без него ни один дурак за стол не сядет.

Козырь действительно был: в одном из внутренних карманов лежала жемчужина в бархатном мешочке. Не просто жемчуг, которого полно на ярмарочных развалах. Священная ту-нор – «капля жизни» на языке та-мери: он нашёл её в руинах храма на острове Летнего Дождя и с тех пор берёг. Это последняя вещь, принадлежавшая Сеоху, ниточка из прошлого в настоящее.

Скат молчал, раздумывая.

Может, настала пора тянуть нити в будущее.

– Эбб, возьми с него Слово.

У Сынов была своеобразная клятва. Нарушивший её терял всякое уважение и становился изгоем.

– А ты не промах, парень, – Тайл подался вперёд, усмешка сошла с лица. – Держи моё слово: проиграю – сделаю всё, чтобы тебя с кодлой спровадить поскорее. Отшельник мне брат, отец и свидетель. – Он смачно поцеловал перстень на указательном пальце с изображением морского змея. – Доволен?

Скат кивнул

– Если выиграешь – она твоя.

Он достал жемчужину под восхищённый вздох Эбба.

– Да ладно, тамерийская? Сильно ж ты, брат, хочешь дёру дать! – Глаза Тайла загорелись. Он, кажется, мигом протрезвел.

Эббард скрепил договор и разыграл первый ход, спрятав кости в кулаках. Скат выбрал нечет, и Тайл бросил первым. Все три раза – удачно.

Жемчужина блестела в тусклом свете. Прощалась с хозяином.

Все прокляты. «Избавься от неё».

☽ ⚓ ☾

Скат спешит к Холодному дому. Прежде чем бежать в Крепость, он должен убедиться: путь с заражённого острова есть. Последние дни он был занят поисками Умбры: спал по два часа, ел не глядя, «собирал ум», как говорил когда-то мастер Дъюр, чтобы не чувствовать усталости, но тело не обманешь. Вернее, ненадолго. Рано или поздно оно возьмёт своё. Скат лишь надеется, что в его случае – поздно.

Пустынные улицы сменяют друг друга. Дым костров мешается с рассветной хмарью. Жители Клифа ещё спят, не подозревая, что три имперских корабля подошли вплотную к острову. Политика – вечная грязь. Хуже любой заразной хвори. А тут и вовсе одно легло на другое: если Клиф сотрут, никто не расстроится. Генерал-губернатор Силт-Айла проглотит и не подавится, он свою «независимость» получил, но по-прежнему заглядывает кайзеру в рот. Будут хвалиться тем, что принесли в жертву один остров и спасли десятки. Превратят убийство в подвиг, им не впервой.

Отчасти Скат понимает тех, кто делает попытки переворотов – пока ещё робкие, тут и там, – надеясь больше на удачу, чем на реальную силу, но чем больше людей ропщет, тем ближе перемены.

Пару недель назад он думал о жизни в Ядре, воображая, что всё может пойти иначе. Не обязательно воровать, они смогут выбрать другой путь. Или пути. В конце концов, кто-нибудь уйдёт – рано или поздно. Скату хватало опыта, чтобы понять: Братство – временная семья. Он думал, что готов к любому раскладу, но Умбра… Кто угодно, только не она.

Минуя дощатый мост через канал, он дотрагивается до мочки уха. Касается медной серьги, подаренной ему Умброй в тот день, когда он принёс свёрток с тщательно упакованным платьем. Скат попросил владелицу лавки «сделать красиво» – за лишний хол, добавленный к стоимости, – но та лишь улыбнулась с пониманием. По виду Ската было ясно: не сестре выбирает подарок и не матери.

В тот день провожали лето. Умбра была его сутью: зелень и тепло, сладко-горький запах трав и янтарная прядь волос, выбившаяся из-за уха. Казалось, осень никогда не настанет.

Доски скрипят под ногами, возвращая его в другое место и время – на границу Внешнего и Внутреннего круга, туда, где мосты каменные, а ворота чугунные. Туда, где он ждал её… и не дождался.

Скат прибавляет ходу. Память ему только вредит. Он и без того на распутье: не может уплыть с острова без Умбры – всё равно что предать себя, уничтожить весь смысл. А с другой стороны – он нужен как посредник. Сом не пойдёт на сделку с Сынами: проклятый «кодекс» не позволит. В этом и прячется вся разница между ними: Скату плевать на правила, если он спасает остальных. От болезни или имперских бомб – всё одно. За принципы жизнь не купишь.

Предсказание Пепла тревожит не меньше. «Тысяча лестниц» понятна: Скат всё-таки окажется в Ласере, но что означают другие детали головоломки? Раковина, полночь, саат-ши… «Тот, кто обрёл сердце».

Ещё эта рыбёшка, выброшенная на берег… Кто мог подумать, что какая-то незнакомая девчонка, чужачка из кочевников, сможет вывести его из себя? Настолько, что, сидя там, в привычной кухне, он ощутил липкий ком ненависти, готовый лопнуть, как гнойный фурункул. В голове вертится один и тот же вопрос: «Как она посмела?..»

И что хуже всего – этот гнев беспочвенный. Наверняка она не знала. Ей не успели рассказать про Умбру, и это делало Никсу безвинной, а Ската – глупцом, поддавшимся мимолётному чувству. Стоило увидеть тамерийку в платье, как разум отказал… Стало больно, тошно и нечем дышать. А после он разглядел на смуглой шее алую жемчужину – похожую на ту, которую он проиграл, отдав в чужие руки недавно, когда мир ещё не катился в бездну, а Клиф не умирал от заразы.

Всё началось вскоре, как если бы на жемчужине лежало проклятье: об этом твердил мастер Дъюр. Каким-то неведомым образом она уберегла Сеоха от болезни, когда он по всем меркам должен был заразиться, а теперь решила отомстить за предательство. Всё это глупости, но Скат испытывает нешуточный страх. Чужачка стала призраком прошлого, сама о том не подозревая. Она меченая. Лучше слова не подобрать. У Ската нюх на таких людей.

– Избавься от неё, – сказал он напоследок Сому, уходя из Крепости. – Вот увидишь, беда будет.

Напасти сыпались на них, как из рога изобилия.

Что, если Братство не переживёт ещё одну?..

☽ ⚓ ☾

– Чё думаешь, жива?

– Уверен.

Они сидели за другим столом. Скат нашёл удильщика в Свинцовом квартале, ещё не зная, что тот заражён. Чудом выбрался из Латунки, сбежал, пока не заперли ворота, и вынес заразу «на хвосте» – потому и кутался в плащ, чесался, тёр покрасневший нос и слезящиеся глаза.

– Сам-то, шкет, не боишься? – спросил Тайл ещё на пороге, не думая пускать гостей. Заброшка выглядела не слишком гостеприимно; её комнаты занимали другие Сыны, из-за перегородок доносились кашель и стоны.

– Нисколько, – повторил он привычный ответ.

– Бессмертный, а? – Железные зубы клацнули; улыбка Тайла состояла из болячек: одни подсохли, другие кровили.

– У меня… вроде иммунность.

– Чё?

– Невосприимчивость к болезни, – пояснил Скат.

– Так бывает? Или ты мне гасишь опять? С утра звенит в башке, зараза, – он хлопнул себя по уху и потряс головой. Наполнил стакан мутно-белой жидкостью, выпил залпом, не морщась. Скат решил не уточнять, каким «лекарством» лечился удильщик.

– Не знаю. Видать, бывает.

Тайл остановил на нём воспалённый, полубезумный взгляд.

– Тогда живи за нас, шкет! Долго и… мать твою, хоть как-то.

– Когда у тебя началось?

– Третьего дня. Хотя, может, и раньше… я на похмелье грешил. Как очухался, смотрю – везде гиены. Дома заколачивают. Ну и дал дёру. Пожитков немного было, да всё там осталось, всё там. – Он махнул рукой, показывая, как ему казалось, в сторону Латунки.

– Мне жаль.

– Себя жалей, шкет. Нынче все с цепи сорвались, а я Слово дал, будь оно неладно…

– И что, без вариантов?

– Бездна их знает! В Холодном доме заперлись умники – или везунчики, как посмотреть. Здоровые, то бишь. А мы тут…

– Связь держите?

– Записками под дверь, – он горько усмехнулся.

– Можешь передать кое-что важное? Слово сдержишь.

– Я-то сдержу, а вас, парни, на борт не примут. Не станут из кожи лезть, если…

– Что?

Тайл наморщил лоб, пытаясь сообразить. Снова ударил себя по уху. Выпил, кряхтя, второй стакан мутной жижи.

– Забей болт. Не станут и всё.

– Я о другом хотел попросить. Кто-то из ваших остался во Внутреннем? Могут поискать человека?

– Девицу твою? Тоже вряд ли. Там мрак не светлее нашего: народ жгут на площади, гиены лютуют, да их тоже… того. Вода, говорят, кончилась, все колодцы отравлены. Если она ещё не скопытилась…

Преодолев жалость и отвращение, Скат ударил удильщика в челюсть. Несильно. Вместо слов, которые мог бы сказать, да не стал.

– Вот щучий сын, – бросил удильщик без обиды. Ощупал языком зубы и сплюнул на пол кровавую слюну. – На тебе, пиши сам.

Он достал из ящика стола несколько листов бумаги – пожелтевшей, подмоченной чем-то с краю. Скату было всё равно. Он описал коротко и ясно приметы Умбры: волосы, рост, старое платье, в котором была в тот день… В горле встал тугой ком, и он, сложив листок вчетверо, протянул его Тайлу.

– Сегодня. До заката.

Тот хрипло расхохотался. Так смеются висельники на эшафоте.

– Как посыльный явится, шкет. Я тут «узник во мраке темницы…»

Кто бы мог подумать, что Тайлу близка поэзия. Но в том, что удильщик сдержит клятву, Скат не сомневался. Такие, как он, знают цену словам.

– И последнее, – он обернулся у двери, – жемчужина. Где она?

– Сбыл.

– Кому, Тайл?

– Всё по-честному, шкет, ты проиграл, я выиграл. Имею полное право.

– Кому?!

Тайл потёр подбородок. Видно, что опасался второго удара: сдачи дать не сможет силы не те.

– Перекупщику из нутряков. У него ломбард на Кожевенной.

– Имя?

– Дорф… или Дерф?.. Самон Дерф, вроде так. Ты ж не попадёшь туда!

– Это мне решать.

Он потянул на себя скрипучую дверь и вышел на лестницу.

– Держись, Тайл. Правда с тобой.

Он намеренно исказил напутствие: Истина жила в Увраже, правда – в сердце. Между религией и верой пролегала пропасть, и в час смертельной болезни каждый делал выбор.

☽ ⚓ ☾

Город Тысячи Лестниц смотрел на Сеоха тысячью глаз. Мастер Дъюр остался в гостинице: ему нездоровилось с прошлого утра, когда они покинули остров Летнего Дождя на плоскодонке и поднялись на борт имперского судна, идущего в Ласеру. Паровой пакетбот, везущий почту и горстку пассажиров, уткнулся носом в причал в половине восьмого.

Сеох стоял на палубе, вжавшись в перила животом, и наблюдал, как Ласера – жемчужина Силт-Айлского доминиона – куталась в закат. Золотой час расцветил перья облаков в дюжину оттенков – от кремовых до ярко-алых. В лицо бил ветер, спутывал отросшие волосы, кусал за плечи под тонкой курткой, но Сеох был счастлив.

Они выжили.

Забрались так далеко, как не удавалось раньше ни одному белому человеку – в самое сердце Венуа-туатахи, бывшего царства та-мери. Мастер Дъюр говорил, до Второго Потопа на «Первой земле» Южная царил рай, но, как и всё благое, был утерян. Теперь их боги мертвы, а храмы стоят пустые: кочевники ходят на плотах от острова к острову, ищут не то обещанную «искру», не то «луч судьбы». При всём знании языка мастер часто путался в смыслах: слова та-мери слишком глубоки для чужаков, так он говорил. Они могли содержать несколько понятий и раскрывать истинное только в правильном окружении. В «контексте». Сеох быстро учился. Запоминал. Повторял за Дъюром не только тамерийские слова, но и такие вот – учёные. Тот говорил, у него получается. Хлопал по спине и отдавал лишний леденец. Сам мастер хоть и вырос, но любить сладкое не перестал: знакомые подсмеивались, а он уплетал пастилу за обе щёки, покрытые недельной пегой щетиной, или сухари из коричной сдобы, запас которых брал с собой в экспедиции.

Он был добрым. Строгим иногда, но к Сеоху относился не как к купленной вещи – по-людски. Не по-отечески, но этого мальчик и не ждал. Сам Дъюр говорил, что семья – дело лишнее. Жена и дети его только стеснят. Менять свободу путешествий на размеренную жизнь он не собирался. Раз в год возвращался в Виретту, публиковал пару научных трудов, посещал светские приёмы, на которых, по его словам, выглядел неотёсанным мужланом, передавал находки в коллекции музеев и снова уходил в море – к дальним островам. На недели или месяцы.

Он был картографом, археологом, моряком и любимцем удачи. Такие люди отличаются от прочих – даже Сеох в свои тринадцать это понимал. Они меняют мир.

«Я мост, понимаешь, – говорил ему мастер, сидя на ступеньках храма, привалившись спиной к колонне, усталый и вымотанный, но с широкой улыбкой на лице, – между нами и ними. Чтобы их не боялись, чтобы понимали…»

Он по-своему любил тамерийцев. Больше года прожил в одном из оседлых племён – ещё до выкупа Сеоха, до того, как они встретились на площади Талифы. Сын за отца не отвечает, но его продали за долги. После того, как повесили мать и застрелили отца. Показательная казнь. В назидание всем должникам и торговцам, ведущим дела с Янтарным Синдикатом.

При одном воспоминании Сеох покрывается гусиной кожей. Вряд ли на свете найдётся пара слов, столь же ненавистная ему. Однажды он вернётся в Талифу и всё станет по-другому, а пока… Память милостива. Он уже несколько месяцев спит без кошмаров. Ни криков матери, ни окровавленного лица Сеофа из рода Скаттеров, владельца антикварной лавки, которого весь город знал под именем Ската…

Сеох свернул на широкую мощёную улицу и отыскал аптечную вывеску. Звякнул колокольчик над дверью. Немолодой аптекарь с лорнетом на переносице и жидкой бородкой продал ему две склянки порошка и густую мазь в пузырьке, заткнутом пробкой. Сеох поблагодарил и расстался с тремя серебряными холами. Он взял их без спроса, но решил, что мастер поймёт. Ему нужна помощь. Судя по тому, как он бредил, не желая вставать с постели, это была вовсе не простуда, подхваченная на корабле.

Сеох знал, что не только укусы насекомых могут вызывать лихорадки, но и жгучие растения, и сама вода, текущая на островах. Но мастер Дъюр годами справлялся с этим, научившись обходить угрозы тропических рек и лесов стороной. Они были осторожны и всё же где-то допустили промах…

«Путь человеческий полон ошибок и нелепиц, – говорил Дъюр, глядя на волны, лижущие днище лодки. Он грёб легко, без устали. Вены вздувались на загорелых ручищах. – Без ошибок не бывает открытий: каждая к чему-то ведёт… Пусть даже не туда, куда ты хотел попасть изначально».

Сеох возвращался бегом. На поворотах и людных перекрёстках приходилось подтормаживать, чтобы не врезаться в чью-нибудь спину, не разбить склянки. И чтобы жандармы не приняли за вора. Некогда объяснять, если спросят.

Впервые за последние годы он решил, что боится. Чувствовал страх внутри, но не позволял ему прорастать. Пока рано.

Мастер поправится.

Сколько на его веку было трудностей? А теперь и вовсе обидно слечь, когда он исполнил мечту – добрался до Первого Храма.

☽ ⚓ ☾

По его пыльному лицу катились капли пота. Волосы спутались, прилипли ко лбу. В глазах Дъюра – зелёных, как заросли тагавы под ногами, – плескалось лихое, отчаянное веселье.

Его уже ничто не могло остановить.

– Ты веришь, а'конга? – Он называл его по-тамерийски, как старший младшего, «учеником». – Мы добрались! Будь осторожен и смотри под ноги, иди за мной след в след.

Но Сеох и сам ступал, едва дыша. Отводил от лица плести лиан и перешагивал каменное крошево ступеней. Первый храм был некогда величественным строением посреди джунглей. Под ногами тянулись плиты, испещрённые кругами и ритуальными рисунками. На колоннах были изображены «летописи» та-мери. Дъюр рассказывал ему Хранителях: о братьях и сёстрах, которым подчинялись стихии. Они правили мудро, и народ та-мери процветал, пока не случился Раскол.

И сколько бы имперские учёные ни твердили о смене климата и земной оси, солнце исчезло неспроста. Годы Тёмного Неба, как их называли та-мери, стали испытанием для всех. Одни рождались, не видя солнца за плотными тучами, другие умирали, не успев ощутить его тепла. И всему виной – Чуждый бог.

Тамерийцы верили, что обитаемые миры – Зубы в Челюсти великого прародителя, Ко'тар-меа-кату – «того, кто есть всё». Его тело – великий космос, безграничность. В то время как одни зубы растут совсем близко, соприкасаясь боками, другие выпадают от старости. Его Язык – ядро мироздания, откуда вместе со словом исходит сила, а Глотка – чёрная бездна небытия. Его слюна связует сущее – море-между-мирами, через которое их питает магия. Их общий мир когда-то откололся – лишился силы – и теперь медленно двигался навстречу Бездне. Зуб без корня.

Только восемь богов хранили баланс: для каждого из них у та-мери было имя. Даже теперь, скитаясь по Семи морям, они чтят мёртвых покровителей молитвой и ритуалами…

Девятый бог был чужаком, пришедшим из-за Моря. Ему удалось то, чего не смог сделать больше никто – проникнуть в отколотый мир извне. На этом месте Сеох, слушавший мастера Дъюра, хмурился: идея Моря-между-мирами сложна для понимания и часто ставит тупик белокожих – даже тех, кто изучает язык кочевников и полагает себя знатоком их культуры.

По легенде, Чуждый бог проглотил Луну, и богиня Лунных Вод, прекрасная Ху-Ману, ничего не смогла сделать, попав под чары чужака. А когда он пожелал забрать и Солнце, то гневный бог Чистого Огня, Ахи’Коре, спрятал его в небесных чертогах. Никто не пришёл ему на помощь, потому что семеро защитников – хранителей народа та-мери – спали вечным сном…

Сеох слушал предание как детскую сказку, и, как у всякой уважающей себя сказки, у неё было несколько концовок. В одних племенах говорили, что Ху-Ману предала братьев и сестёр, встав на сторону чужака; другие – верили в то, что хранители уничтожили друг друга, погрязнув в спорах. Малочисленный культ Чуждого бога утверждал, что он не желал власти слепо и не был жестоким безумцем. В своём стремлении к идеалу он хотел выйти за границы дозволенного. Доказать, что смертный человек может стать богом и ходить между мирами. Что ему доступно всё. Нет рамок – есть воля и выбор. Всегда.

…Сеох провёл ладонью по каменному столбу. Чуждый бог был изображён на нём странной химерой: наполовину человек, наполовину морская тварь с множеством щупалец вместо рук и клыкастой пастью. Между зубов находился тонкий серп луны. Волны укрывали пришельца до пояса.

Дальше шли неясные чёрточки – вокруг столба и до самой земли. Сеох не знал, что они означают. Быть может, лунные циклы, с помощью которых та-мери вели отсчёт времени.

– Не отставай. – Мастер оглянулся. Он стоял перед крыльцом, к которому сходились каменные тропы. Круги колонн охватывали храм не в произвольном порядке: их ряды напоминали лабиринт. Должно быть, та-мери шли по определённому пути – не напрямик, как белые пришельцы.

Они тоже были чужаками здесь. Могильщиками, потревожившими сон.

Сеох сглотнул. Принял из руки Дъюра факел и шагнул под каменные своды – всё равно, что в склеп.

☽ ⚓ ☾

Внутренняя прохлада лестниц заставляла спину покрываться мурашками. Сеох миновал пролёты один за другим. Удивительно, что не только гостиницы, но и жилые дома здесь были похожи: несколько этажей, разные хозяева. Отчасти Ласера напоминала ему Талифу, но там приходилось делить с соседями лишь улицу, а не коридор или балкон. Может, поэтому город был таким шумным. Люди спорили, ругались, мирились, пели под звуки свирели и барабанный стук, рыдали и смеялись в открытые окна, и всё это единовременно.

Но Сеох, на удивление, не уставал от шума. Он видел другую Ласеру: брызги фонтанов и яркую зелень, фруктовые сады, цветочные гирлянды… Талифе с её строгими, аскетичными линиями никогда не приблизиться к такому великолепию.

Он чудом удержался и не завернул по пути на ярмарку. Сначала – принесёт лекарства. Убедится, что мастеру не стало хуже в отсутствие ученика.

Сеох отпер дверь и поморщился. Тяжёлый дух стоял в комнате, нехороший. Занавески задёрнуты, на полу – россыпь осколков. Должно быть, хозяин хотел попить и выронил бутылку.

Сам Дъюр лежал у стены, под двумя одеялами. Грудь вздымалась и опадала; он хрипло дышал, ресницы подрагивали. Сеох опустил склянки с мазью и порошками на край стола – подальше, чтобы рука не дотянулась с кровати, не смахнула.

– Я сейчас, мастер, – сказал негромко, будто уговаривая, – потерпите.

И снова бегом по лестнице – вниз.

Взамен разбитой бутылки пришлось просить целую. Хозяину гостиницы он не сказал ни слова о болезни: если решит, что постояльцы заразные, выставит вон не раздумывая. Далеко он мастера на себе не утащит…

Воду набрал в дворовом колодце – чистую, холодную. А когда вернулся – размешал с порошком. Высыпал на глаз, сколько велел аптекарь. Кое-как напоил Дъюра. Тот фыркал и отплёвывался. Бормотал невнятно, бросая тамерийские слова.

Через полчаса его стошнило. Сеох, покряхтывая, вытащил из-под него одеяло. Напоил снова – просто водой. Растёр мазью горячую грудь. Подумал. Сходил к прачкам, сунув смятое одеяло в общую корзину. Вернулся. Сидел до позднего вечера на полу. Кажется, задремал, уронив голову на скрещенные руки.

Проснулся ночью от громких стонов.

– А'конга?

– Я здесь! – Он вмиг подскочил.

– Забери её, – сухие губы с трудом вытолкнули слова.

– Кого?

– Жем… чужину.

Взгляд Дъюра стал диким. Пальцы вцепились в ворот рубашки.

– Зачем, мастер?

Найденное Сеохом сокровище лежало в мешочке, который мастер вместе с ключами хранил в кармане, а затем повесил на грудь: так сложнее украсть.

– Забери… Избавься от неё, – его язык едва ворочался во рту, – выкинь в море…

– Зачем?

– Делай!

Дъюр потянулся к нему, протягивая сорванный ремешок. Его красные глаза с прожилками лопнувших сосудов казались безумны. Изо рта пахло гнилью. Сеох невольно отпрянул, впервые испытав не жалость, а ужас.

– Убери её прочь!

Затрещала ткань. Сеох взмахнул руками, пытаясь найти опору, и осел на пол. Быстро, по-крабьи, отполз и закашлялся.

– Простите, мастер.

– Зря, всё зря… – Мимолётная ярость сменилась замешательством, а затем и отчаянием. Дъюр снова откинулся на подушку, закрыл руками лицо и застонал, почти как ребёнок. Его ладони покраснели: язвы лопались, и сукровица пополам с гноем сочилась меж пальцев.

– Мастер?..

– Уходи! Ты что, не видишь?! Прокляты, все прокляты… Сунешь руку в улей – не жалуйся на укусы.

Он бредил. Сеох беззвучно плакал, вжавшись в угол, пока за окном не стемнело. Когда слёзы кончились, он подобрал с пола мешочек.

Дъюр затих, забылся сном. Изредка кашлял и тяжело переворачивался с боку на бок. Налив ему воды, Сеох оставил лекарства на столике у кровати и вышел на улицы Ласеры. Он по-прежнему не собирался говорить владельцу постоялого двора о недуге мастера. Справится сам. Разыщет лекаря. Язык, как известно, до Виретты доведёт.

Шагая по сумрачной мостовой, он сжимал в кулаке жемчужину цвета земли с оттенком бронзы. Неизвестно, что было страшнее: потерять её или мастера.

☽ ⚓ ☾

Стены храма сливались со стволами тысячелетнего раку – священного дерева, чьи корни уходили в царство мёртвых. Сеох дотронулся до холодной зубастой коры и отдёрнул руку: по пальцам поползли жуки. Их было много здесь, всевозможных тварей, чьи хитиновые панцири шуршали под ногами: мокрицы, тараканы, сколопендры, какие-то жуткие гусеницы всевозможных оттенков – от изумрудного до оранжевого-алого. «Чем ярче обитатели джунглей, тем опаснее, – предупреждал Дъюр, рассказывая ему о змеях и древесных лягушках. – Самые красивые смертельно ядовиты».

Сеох следовал за мастером, глядя под ноги и стараясь не отставать, но иногда всё же отвлекаясь на узоры мозаики и картины, изображавшие сцены из жизни Восьмерых. Снаружи храм тонул в свете, а внутри был мёртвым и безжизненным. Даже эхо вторило шагам неохотно. С покосившихся колонн спускались кружева паутины. Каменные плиты покрывала плесень.

В центре зала находилось возвышение – что-то вроде алтаря, к которому направился Дъюр. Сеоха, наоборот, привлёк портрет – удивительное произведение искусства для та-мери, которых имперцы считали варварами. На восточной стене храма была изображена девушка: разноцветная галька лучше мазков кисти передавала изящный профиль. Её смуглое лицо было печально-красивым, чёрные волосы сливались с волнами, а в ладонях, сложенных лодочкой, богиня Ху-Ману держала серп луны.

Её глазница была пуста.

Сеох пригляделся, делая шаг в сторону. Рядом была изображена Хо-Рару, богиня подземных глубин, которую одинаково боялись и почитали. Она была символом плодородия и хозяйкой Ана’поури – пещеры, где находились врата в подземный мир.

Её руки, в отличие от сестры, были скрещены на груди. Волосы собраны в причудливый узел, напоминавший клубок змей. Сеох приблизил факел. Капли воды, стекавшие с балок, рисовали дорожки на лице богини. Левый глаз влажно поблёскивал.

Сеох оглянулся. Мастер скрылся за колоннами, но он нагонит его, если поторопится.

Пальцы коснулись «зрачка» Хо-Рару. На ладонь упала жемчужина. Крупная, необычного тёмного цвета, словно и впрямь глаз богини застыл, тронутый перламутром.

Сердце забилось чаще. Сеох не понял, отчего, но крепко сжал находку в кулаке и заспешил вперёд. К свету.

☽ ⚓ ☾

Холодный дом оправдывает своё название. Из неприглядного питейного заведения ведёт лестница в глубокий подвал: в полночные месяцы там пар срывается с губ и сводит пальцы, но завсегдатаев, любящих провести вечер за игорным столом, это не останавливает.

Здесь ютятся Змеевы сыны – в основном, угри, контрабандисты, предлагавшие Скату присоединиться к ним ещё пару лет назад. Он отказался. Не захотел лезть в теневой мир, откуда нет выхода. С Сомом и остальными братьями они нарушали закон, но при этом никому не подчинялись. Что заработали – всё принадлежало им до последнего хола.

В Сети же была жёсткая иерархия. Удильщики хранили сведения и торговали ими: собирали слухи и складывали в карманы сплетни. Крабы были щипачами и работали на улицах; лангусты – проникали в жилые дома и лавки, мастерски вскрывая замки. Над ними стоял Отшельник – он, как и Мурена, глава контрабандистов, скрывался на острове Семи Ключей.

Были ещё акулы – наёмные убийцы, умелые, скрытные, работающие клинками и ядами, но они держались особняком. Мало кто желал иметь с ними дело. В Холодном доме наёмники почти не появлялись: многие связывались с клиентами напрямую, а сюда приходили, дабы выплатить ежемесячный процент. Их предводитель – Молот – был фигурой полулегендарной. И, по слухам, непобедимой в бою. Он обучался в племени изгоев, которых тамерийцы прокляли за жестокость и нарушение обетов. Уходя из общинного дома, он перебил их всех. Чтобы никто не смог перенять эти знания.

Но даже он признавал «короля» преступного мира – Спрута, власть которого распространялась на три доминиона, включая Силт-Айл и цепь Окраинных островов. Всё, как и в большой политике: «вассал моего вассала…» и далее по тексту. О Спруте ходило легенд ещё больше, и были они самыми противоречивыми. Кто-то считал его мутантом – уродом с щупальцами вместо рук, порождением бездны; другие утверждали, что это не кто иной как младший брат кайзера, выживший в морском сражении при Вальдене и решивший построить собственную империю с нуля. Так или иначе, Спрута боялись. О нём говорили шёпотом.

Сейчас Холодный дом полнится криками и руганью. Ската оттесняют, едва он перешагивает порог.

– Ты ещё кто?!

Первое, что он чувствует, – несвежее дыхание; второе – тонкое лезвие у горла.

– Полегче! Мне нужен Эбб.

– И зачем? Я твою рожу впервые вижу. Может, ты выкормыш гиен, а?

– Пусти его, Хлюст, – раздаётся знакомый голос, и парня с ножом оттаскивают за шкирку. Седой Эббард усмехается щербатым ртом и хлопает Ската по плечу. – Ты не вовремя, малыш.

– Время не спрашивает.

– И то верно!

Скату нужны ответы. Как воздух.

– Что известно? Насчёт имперцев.

Эбб берёт его под локоть и отводит за дальний столик. Наливает в стакан янтарного пойла.

– Какого тай-ре, Эбб?! Бездна тебя дери!.. – Тамерийское проклятие вырывается само собой. Он грохает стакан о стену, летят осколки, но никто не оборачивается. – Мне надо к своим. Что я скажу?

– Правду, малыш. Если успеешь. – Эббард двумя глотками осушает кружку. – Насколько мне известно, наш дорогой Совет отказался от требований, выдвинутых по радиосвязи. Им дали второй шанс. Третьего не будет. Клиф доживает последние часы.

– Погоди, какие ещё требования? Дело не в эпидемии?

– Если бы!.. На острове прячется враг короны, зачинщик революции и далее по тексту. Граф Луас из Риветты собственной персоной, младший сын мятежного герцога.

Скат тряхнул головой.

– Хочешь сказать… Это из-за него… нас всех?

– Рассвет храни кайзера! – Кружка Эбба тоже летит в стену: не разбивается, а сиротливо катится в угол. – Что значат тысячи жизней, если Величеству угрожает одна?..

Скат сжимает кулаки. Ладони горят. Хуже всего он сдерживает гнев. Не горечь, как случилось этим вечером с найденной Рыбёшкой, вырядившейся в платье Умбры, а настоящую ярость.

– У вас же есть план. Не поверю, что нет!

– Он рождается прямо сейчас среди избранных, – Эбб кивает на люк, за которым начинается лестница. – Э, а ну-ка сядь! Если не хочешь, чтобы твои мозги украсили стену. Туда запрещено соваться. Даже своим.

– От Тайла что-нибудь слышно?

Эббард отворачивается.

– Нет больше Тайла, малыш.

Скат понимает умом, но не сердцем. Самое страшное – когда смерть воспринимается как нечто обыденное. Её перестаёшь замечать вокруг.

– А кто там, внизу?

– Фогги. Говорит за всех угрей. Если кто и выживет, так этот прохвост. Будет внукам баять про великую любовь к Мурене, которая его спасла.

– Он нужен мне, – медленно, с нажимом говорит Карп, оглядываясь. За барной стойкой разливают запасы рома и шнапса, обитатели Холодного дома глушат страх, заполняя минуты ожидания. – Если он вытащит меня и ещё пятерых человек, я найду чем отплатить.

Эббард дёргает щекой. Он готов расхохотаться, мол, что ты, можешь предложить сейчас, когда мир летит в бездну. Когда речь идёт о собственной шкуре, даже торгаши забывают о торгах.

– Один шанс. Это всё, о чём я прошу.

Ответить Эбб не успевает: его лицо вытягивается, зрачки расширяются.

Крышка люка с грохотом бьёт о подпорку. Первым по лестнице поднимается плечистый бритоголовый детина с акульим зубом на груди. В правой руке он держит свернутый трубкой лист бумаги; в левой – голову Фогги со стеклянными глазами и выпавшим изо рта языком. Кровь льётся на дощатый пол. Холодный дом застывает.

Скату ясно: условия сделки меняются.

☽ ⚓ ☾

Воздух сгорает в груди.

Скат умеет рассчитывать силы, но время на исходе. Он бежит, минуя кварталы Внешнего круга: ремесленные улицы и торговые ряды, разграбленные мародёрами. Запах гари душит; на крылья капюшона опускается пепел. И все же после бойни, развернувшейся в подвале Холодного дома, он рад оказаться снаружи.

Тайла больше нет. И Фогги, которого все считали образцом изворотливости. Глава лангустов тоже не встал из-за стола переговоров. Здоровяк по имени Катран вместе со своими акулами отправляется к Молоту – на остров Семи Ключей. Уходят на транспортной подлодке, принадлежавшей некогда угрям.

Всё меняется в миг – по щелчку пальцев. Город, остров, власть. И посреди этого хаоса он должен выжить. Все они – Верёвочное Братство – должны выбраться. Вместе.

Ближайший храм Рассвета стоит на границе Внутреннего круга, сразу за мостом. От него Ската отделяет извилистый канал, пахнущий рыбой и отходами. Переплыть его отважится только глупец, которому нечего терять. Скат ощущает себя примерно так, но глупость – последнее дело. Выбитая дверь одного из домов становится плотом, а крепкий канат помогает забраться по почти отвесному склону. Скат не оборачивается. Он теряет минуты. Кажется, его пытались остановить. Гиены, оказавшиеся поблизости, или безумцы, заражённые хворью? Кажется, он отбивался. Скат не запомнил, откуда у него появилась верёвка и куда делась потом.

Весь мир сжимается до цели, как до кончика иглы.

Он сам превращается в иглу, прошивающую городские улицы.

Врываясь в собор, Скат без церемоний спешит к винтовой лестнице, ведущей в южную башню. По кругу, по кругу, всё выше и выше… На первой же площадке он сталкивается с монахом, который пытается остановить незваного гостя.

– Простите, брат, – он бросает на бегу, делая простейшую подсечку. Ушибётся, но выживет. Если имперский снаряд не прилетит в обитель Истинных.

После услышанной от Эбба новости он ничему не удивится, ведь беглый мятежник может быть где угодно, а что касается Совета… Скат и остальные братья не питали нежных чувств к градоправителям, и всё же их участь не завидна. Не справились с эпидемией, не сдержали заразу, а теперь всё повернулось лихо. Беда не приходит одна. Глупая поговорка, но правдивая.

Ступеньки смазываются, Скат перепрыгивает через них, чудом удерживая равновесие. Верхняя площадка с арками окон ждёт его: бронзовый колокол поддаётся не сразу. Два раза медленно, три быстро – насколько это возможно в одиночку.

Дон-дон, дон-дон-дон.

А после – вниз, ещё быстрее, пока хватает сил. Он встретит их на границе. Сом поймёт и приведёт остальных. Лишь бы успели!.. Катран не станет ждать. У них чуть больше часа до отплытия: клятва брошена – назад не вернёшь. Если братья спасутся сегодня – Скат их оставит и отправится к Молоту «на корм». Сделка есть сделка.

Он сдержит Слово.