На мелководье белели камешки: размером с ноготь большого пальца, гладкие и круглые – в самый раз для ожерелья. Но внучки Сатофи предпочитали жемчуг. Старшие – Джара и Сита – были лучшими ныряльщицами племени, они не боялись глубин и с радостью исследовали новые берега, к которым подходил Плавучий Дом. У гостеприимных островов та-мери оставались на несколько недель или даже месяцев в зависимости от времени года; недружелюбные старались миновать как можно скорее, чтобы избежать встреч с колонистами, имперскими картографами или авантюристами – путешественниками, нередко одержимыми поиском сокровищ.

В этом была разница между белыми людьми с континента и та-мери: они почитали за сокровища разные вещи и по-разному смотрели на дары, преподносимые жизнью.

«Богат не тот, у кого всё есть, – смеясь глазами, говорил Сатофи, – а тот, кому ничего не нужно». Сам наставник не владел ничем, несмотря на почтенный возраст и статус духовного старейшины. Всё, что племени посылало море, делилось поровну. Устрицы не были чьими-то, как не был чьим-то общинный дом.

То, что изготавливали мастера, использовали в быту те, кому нужнее. То, что меняли, шло во благо. Но такое случалось редко. Кочевые племена жили обособленно, и на памяти Нуры лишь единожды они шли на плотах вместе с другим кланом, где советником старейшины был Райто, тама’тей Сатофи – сын брата по отцу. Для каждого родственника – даже самого дальнего – в языке та-мери жило отдельное слово. Многие колонисты, бравшиеся за изучение из любопытства, быстро сдавались, сталкиваясь с непривычной системой произношения и записи знаков, и только единицы упорно продолжали путь. Такие люди обычно не таили злых помыслов в душе и с честью выдерживали испытания старейшин, получая статус тейна-ма – «белого сородича», равного во всём, кроме возможности взять в жёны тамерийскую девушку.

Существовали, конечно, сказки о том, как красавица, влюбившись в чужака, сбегала с ним из племени, следуя за зовом сердца… Но для того они и сказки.

Нура любила рассказывать истории.

Но ещё сильнее – слушать. Долгими светлыми вечерами, когда главный плот был освещён огнями, а члены племени собирались в круг. Начинали обычно старшие. Любимые истории – детей и взрослых – повторялись снова и снова, не надоедая, несмотря на известные финалы. Рассказывали каждый раз по-новому: другими словами.

В словах таилась суть. Поменяй одно, и может измениться ход сюжета: герой превратится в злодея, а храбрый друг отправится на поиски другим путём.

Нура любила менять слова местами и смотреть, что получится. До неё редко доходила очередь в поро-вай‘ата – «круге песен», – но после она повторяла сказки про себя по многу раз, чтобы не забыть. Прокручивала события в голове, давала героям советы и представляла, как те поведут себя в других ситуациях. Станет ли дева сбегать с иноземцем, если узнает, что без её дара целительницы погибнет племя? Найдёт ли выход белый человек, отправится ли за советом в глубокую пещеру, чтобы ступить на дорогу миха-ки – «видящих в тумане» – и самому обрести полезный дар? Примет ли старейшина в семью того, кто нарушил заветы, но добыл нечто важное?..

Все эти вопросы крутились в голове Нуры, пока она плела узлы на сетях или помогала отцу Джары смолить доски плота. Когда очищала от кислой кожуры плод римана или пробовала на ощупь воду, готовясь нырнуть вслед за «сёстрами», – совсем как сейчас.

В прозрачной воде плавали стайки мальков. Хватали за щиколотки мягкими губами. Щекотно. Нура зашла в тёплую ласковую воду, осторожно ступая по камням, которые становились крупнее по мере удаления от кромки берега. Некоторые из них были покрыты коврами водорослей. Нура звала их вари-нэ – «русальи волосы» – и любила дотрагиваться, проводя ладонью по шелковистым прядям. На удачу.

Обернувшись, она увидела протоку, за которой, закреплённый канатными тросами, стоял Плавучий Дом. Тихие отзвуки голосов долетали с той стороны.

Нура почему-то медлила.

Джара и Сита отошли гораздо дальше, прежде чем нырнуть и разведать местные рифы, а тринадцатая из внучек Сатофи – не родная ему по крови – жалась у берега.

То был не страх, вовсе нет.

Нура ныряла прежде. С каждым разом ей удавалось задерживать воздух в груди всё дольше. Суть не в том, чтобы терпеть, пока не потемнеет в глазах и пожар не разгорится в груди, а в том, чтобы смирить разум, направив его одновременно вовнутрь и вовне, отказаться от прочих чувств и просто довериться внутреннему голосу. Песне жемчуга, которая становилась всё громче, если ты плыл в верном направлении.

Говорят, многие ныряльщики сходили с ума: голоса не желали покидать их даже на суше. Они становились одержимы добычей и искали самые ценные из сокровищ – священные ту-нор, «капли жизни», которым под силу не только исцелить душу человека, но и связать судьбы друг с другом.

Джара и Сита мечтали найти берег, где живут легендарные устрицы-огнёвки. Для племени это будет большим праздником. Неудивительно, что воодушевление передалось и Нуре, которая не рассчитывала отыскать чудо на глубине, но очень надеялась, что сёстрам повезёт.

Зайдя чуть глубже, она раскинула руки, с благодарностью принимая объятия волн. Берег здесь был пологим, и чем дальше она уходила от стоянки, тем сильнее росло ощущение, что Нура здесь одна – вокруг только шёпот воды и шелест крон над головой.

Она и море.

Бескрайнее вечное море и девочка по имени Нура – «ничья».

Хотелось засмеяться и сказать «как же так?», как она могла быть ничьей, если принадлежала этой непостижимой глубине? Каждой клеточкой тела, каждым помыслом, что был связан с водными просторами. Каждым сном из череды видений, что Нура провожала под утро, перед тем, как открыть глаза.

Оттолкнувшись от дна, она сделала несколько сильных уверенных гребков и перевернулась на спину, подставив лицо с россыпью веснушек на щеках низким хмурым облакам.

«Я вас не боюсь».

Нура улыбнулась собственным мыслям.

«Вы совсем, совсем не злые».

Среди всех сказок, что рассказывали в Круге, её любимыми были истории о солнце. Об утерянном, ушедшем, пропавшем, но всё же не умершим, не погасшим за пеленой туч, которые окутали их крохотный, отколовшийся от Челюсти мир, куда проник Чуждый бог и проглотил Луну. А когда пожелал забрать и Солнце, оно спряталось в небесных чертогах. Никто не пришёл ему на помощь, потому что восемь Хранителей – защитников народа та-мери – спали…

Нура всякий раз хмурилась, слушая небыли о том, кого прозвали Чуждым богом, пришедшим извне после того, как Зуб откололся, и магия ушла вместе с корнем.

«Не нужно понимать, – говорил Сатофи, – достаточно прожить. Телом и духом почувствовать Того-кто-Всё».

Ощутить его боль как свою.

☽ ⚓ ☾

«Тебе не забрать мою боль».

Нура молчит. Прислонившись спиной к брюшной стенке чудища, она перебирает волосы Карпа, потемневшие от копоти, слипшиеся от пота и грязи. Его голова лежит на её коленях. Ресницы подрагивают, когда наверху мигает лампочка.

Он бы так не сказал. Не оттолкнул её грубо, как Скат, которому Нура не желала зла, несмотря на то, что между ними проплыл хвосторот – с самого первого взгляда.

Не хочет дружбы – пусть.

Она устало выдыхает. Прислушивается.

В крошечной комнате, которую зовут «каютой», две кровати: одна над другой, будто слоями. Они с Карпом ютятся на нижней. Под выдвижным ящиком шкафа находится что-то вроде рукомойника, от которого двумя артериями отходят в угол стальные трубы. Вся нехитрая мебель намертво прикручена к стенам.

Ёршик с Горчаком заперты в соседней каюте. Их заводили вместе, не слушая слова Нуры о том, что Карпу нужна помощь. Акулы – убийцы, это она успела понять. Спасать жизни – не их цель.

Один раз через стену донёсся приглушённый стук: раз-два, раз-два-три, и Нура, чуть помедлив, ответила. Повторила костяшками напев. Карп простонал что-то невнятно и снова провалился в сон. С тех пор стояла тишина.

Она не знала, сколько времени прошло. Бережно, стараясь не потревожить рану, и медленно, оттого что Карп весил вдвое больше неё, Нура освободила его от куртки, пропитавшейся кровью. Под рукой не было ни острых ножниц, ни крепкой нити, зато вода из рукомойника хлынула чистая, хвала богам!

Она вымыла руки до скрипа, прежде чем прикоснуться к подсохшей корке. Сквозные раны – неважно, от пуль имперцев или наконечника стрелы – затягиваются легче. Если, конечно, стрела не отравлена или в тканях не засели осколки. Тогда без лекаря не обойтись.

Нура не считала себя сведущей в целительстве. Как и двенадцать старших внучек Сатофи, она цедила сок из листьев и корней тагавы, толкла в глиняной стопке кору священного раку и мешала с цедрой фа-тайи, училась различать симптомы отравления и знала, как запустить биение замершего сердца, но всё это не делало её вака'роа – той, кто спасает жизни. В каждом племени был один вака – ни больше и не меньше. Мужчина или женщина, это не имело значения. К ним шли с болезнями души и тела, с которыми не могли справиться сами. Жили вака недолго: слишком много сил и жизненной энергии – н’гои – отдавали другим. Уходя, они назначали приемников – из тех, кто прошёл посвящение и услышал от Хранительницы нужное слово.

А Нура… Только и получила, что жемчужину. Висит на крепкой цепочке. Стягивает горло. Ни море ей не страшно, ни огонь, ни чужие помыслы. Знай себе тускло поблескивает в свете корабельной лампы.

Конечно, ей было любопытно взглянуть на бронированное чудовище целиком – увидеть не только глотку, через которую их вели на пути к каютам. Лодка звалась «Муреной» – в честь предводительницы угрей. Теперь, возможно, её переименуют.

Нура бы назвала её в честь бабочки каллимы. Она любила всех крылатых: чаек, альбатросов, даже стрекоз. Но бабочек – особенно. В них крылось что-то непостижимое. Что-то вопреки. Когда она была маленькой, Сатофи рассказывал, как гусеница переваривает себя в коконе, а после рождается заново. Она и в то же время не она. Новая, умеющая летать.

Она грустно улыбается, смывая кровь с плеча Карпа.

Ныряльщице Нуре и под водой было хорошо, но небо – совершенная мечта. Впрочем, нет на свете плохих мест. Или «проклятых». Ни на земле, ни под ней. Если в сердце у тебя покой и добрые намерения – повсюду будешь желанным гостем.

Ха эньо. «Так и есть».

Приговорка, которую та-мери добавляют к любой фразе, в правдивости которой не сомневаются.

Нура склоняется над Карпом, вытирая со лба капли пота: лицо покрыто пылью после бега по городским улицам.

– Ты поправишься, поцелованный смехом. Ха эньо. Так и будет.

За те недолгие минуты их ночного разговора в Крепости Нура нащупала Карпову волну, но лишь на поверхности: так бывает, когда входишь в море и кладёшь ладонь на воду – иногда тёплую и ласковую, а и иногда, наоборот, неприветливую. Люди – как вода. Текут, меняются. Наполняют силой. Топят. Обжигают словами, проникают в самое нутро…

А под поверхностью – много всего. Толща лет. Глубина боли и пережитого опыта.

Пусть Нура не знает, что стоит у каждого из братьев за плечами в их семнадцать, четырнадцать или двенадцать – как у Ёршика – лет, но догадывается, что это «что-то» страшное. Собрать их вместе могло только одно: потеря семьи, якоря, племени – и в этом смысле Нура по праву носит свой верёвочный браслет.

Под пальцами выступает свежая кровь, и она спешит прижать к ране самодельную повязку. Пришлось постараться, чтобы оторвать полосу крепкой ткани и промыть под проточной водой. Минуты утекают подобно каплям. Кажется, Нура продолжает шептать что-то едва понятное ей самой – поёт колыбельную та-мери, чтобы не остаться в гнетущей тишине.

Под рубашкой Карпа она находит талисман из потемневшего дерева на грубой нити – цветок лотоса. Нура видела куда более искусные работы: в их племени резьбой по дереву занимался Ариф, младший из детей Сатофи. Она любила сидеть рядом и наблюдать: время словно застывало, и в этом крылась особая гармония.

Оберег Карпа, по её разумению, был начисто лишён гармонии. Грубые лепестки расходились из сердцевины под разными углами, им не хватало изящества настоящей нимфеи, символа покоя и безмятежности.

Впрочем, и сам Карп не имел ничего общего с покоем. Да, она коснулась лишь поверхности, не успев нырнуть, но поняла, что за шутками и водопадом из слов скрывается нечто большее – пугающее, зудящее, приносящее боль, всё то, что обычно прячут в сундук с навесным замком, отгораживаются, забывают на время…

Но только на время.

– Хэй, Веснушка, – он разлепляет бескровные губы, делая попытку улыбнуться. – А ты мне… снилась.

– Это не сон, – говорит она мягко. – Я здесь.

– Песню пела… – Карп снова закрывает глаза. Зубы стиснуты от боли; на скулах ходят желваки. – Как маленькому.

– Эту колыбельную поют не только маленьким. Она про луну, которая светит всем одинаково, и про звёзды, что исполняют желания: бедному человеку дают лодку и крепкую сеть, чтобы он ловил рыбу; бездетным родителям – малышей, чтобы воспитывали их на радость племени, а старому слепому псу – доброе слово хозяина, потому что верность и ароха-оре ценятся выше всего остального.

– А-ро-ха, – выталкивает он по слогам.

– Да. Это значит «любовь». – Нура шевелит затёкшей ногой. Под кожей давно поселились морские ежи. – Ароха-оре означает такую любовь, когда… Тебе ничего не нужно больше. Ничего взамен. Это как ровный согревающий огонь. Такой не обожжёт. И не погаснет.

– Красиво.

Он делает попытку приподняться на локте, но рука соскальзывает.

– Нет! – Нура, испугавшись, восклицает резче, чем стоило. – Не надо так.

– Мы тут…

– Заперты, – она кивает. – Если я поняла верно, Ёршик и Горчак в соседней Каюте. Скат и Сом – с ними.

С акулами.

– Дашь мне…

– Пить?

Он опускает веки.

– Попробую.

Следующие минуты становятся мучительными для обоих. Нура с трудом находит для Карпа положение, при котором он не захлебнулся бы, и поит из ладони – как получается. Мокрые насквозь, дрожащие, они прижимаются друг к другу, когда в двери каюты щёлкает замок.

☽ ⚓ ☾

Скат стоит, прижавшись плечом к перекладине трапа, чувствуя ледяное прикосновение металла сквозь куртку. В центре управления собрались четверо: Катран, имевший в качестве аргумента бумаги, принадлежавшие Тайлу, и острый нож; забитый штурман из угрей, который ожидал встретить вовсе не акул, Сом, склонившийся вместе с беднягой над кнопками и циферблатами, и он сам – немой свидетель исхода «Мурены».

Глупо рассчитывать на удачу.

На хвост им сел один из имперских крейсеров, пока остальные продолжали осыпать градом снарядов остров Ржавых Цепей.

Остров Последнего Всего.

Умбры, Пепла с Мышем, платья, маяка…

Как она посмела, стоя там, на пристани, говорить о сострадании? Рыбёшка, выброшенная морем! Никто! Возомнила, будто может заменить её. Никто не сможет.

Ни верёвочный браслет на запястье, ни одобрение братьев для Ската ничего не значили. Впрочем, его голос скоро не потребуется. Если они доберутся до острова Семи Ключей – выживут каким-то чудом, – он уйдёт. Станет акулой. Дом они уже потеряли, не станет и семьи.

Сеоху не впервой.

За спиной раздаётся шорох. Скат оборачивается: два взгляда сталкиваются, будто два клинка, пробуя соперника на прочность. Его и наёмного убийцы из акул, приспешника Катрана, который остался в рубке. Их отделяет лишь овальный проём люка. «Где голова, там и правая рука», – говорили в империи, и касалось это не только знати или военных, как можно было решить.

– Тебе не страш-шно.

У него тихий свистящий голос. Половина лица скрыта капюшоном, как и у самого Ската. Узкий подбородок выбрит, тонкие губы пересекает змейка шрама.

– Я ни синь пороха не понимаю в навигации. Ни в узлах, ни в генераторах. Уйдём – значит, уйдём. А нет… – он пожимает плечом.

– Хорош-ш. Быс-стро освоиш-шься.

Скат не переспрашивает: и так понятно, о чём толкует акулий выродок. Уже своим его считает. И ведь в морду не дашь – стилетом прилетит под рёбра, кровью истечёшь за считаные минуты, никто и опомниться не успеет. Всё, что он раньше знал о смерти, – так, детский лепет. Акулы возводят способы убийства в ранг искусства, для них лишение жизни – мастерство, как живопись для художников. Только мазки небрежно ложатся на холст: от тёмно-вишнёвого до алого.

Он не думает, что будет после.

Между Скатом и этой мыслью существует задраенный люк – столь же крепкий, как тот, что отделяет внутренние отсеки «Мурены» от толщи воды над ними.

– Они приближаются, – говорит Сом так, чтобы его услышали все. – Сокращают расстояние.

До этого они со штурманом, имени которого Скат не услышал, переговаривались вполголоса. Это не было похоже на спор, но глава Верёвочного Братства пытался докопаться до сути. Как и всегда. Ему важно было понять каждую мелочь, чтобы оценить риски и возможности спасения.

– Каковы варианты?

Для такого здоровяка Катран умел говорить на удивление вкрадчиво. Пожалуй, только в этом заключалось преимущество их пребывания в компании акул: никто не выказал и намёка на тревогу, не говоря уж о чем-то ином. После паники, царившей в Клифе, могильная тишина на подводной лодке действовала отрезвляюще.

– Я не… – Штурман беспомощно сглатывает. – Вы ж понимаете, «Мурена» – грузовое судно. Мы тут грузы перевозили, тише воды, ниже… ватерлинии, – он спотыкается, реагируя на писк датчика на пульте управления. – Вооружения нет, ответить нечем. Они не станут… ближе, чем на десяток миль… Чтоб наверняка.

Скат хмыкает. «Наверняка» для имперских систем наведения – далеко не десять и не двадцать морских миль. Было что-то ещё. Если капитанам отдали приказ взять мятежника живым, тогда к чему этот фейерверк? А если нет – почему крадутся позади, как кот за мышью?

– Они плохо знают воды, – добавляет Сом, – к югу от острова. Беда в том, что по скорости больше не выжмем. Догонят.

Они переглядываются. Как делают всегда, будто ведя безмолвную беседу, одними взглядами – с того самого дня, как Сеох привёл хлюпающего носом Табберта к пеплу, и тот пил так жадно и долго, что казалось, из ушей потечёт.

– Ключ, Катран. – Скат отталкивается от трапа и подходит к здоровяку. – Все наши нужны здесь.

Тот меряет его тяжёлым взглядом – сверху вниз.

– Они уже не твои. Сделка вступила в силу.

Тугой клубок под рёбрами расплетается. Скат отвечает улыбкой.

И Семи Ветрам известно, что последовало бы за этой улыбкой. Наверное, он упал бы на пол – щекой на острую металлическую заклёпку – и, хрипя, истекал кровью следующие пять минут. Или умер бы мгновенно. Так или иначе – сделке конец.

Но штурман вмешивается:

– Юноша прав. При попадании снаряда пострадает хвостовая часть и вспомогательные отсеки. Склады, камбуз, каюты… Здесь мало места, но центральный пост и рубка защищены бронёй. – На лбу бедняги выступает испарина. Звучит он как приговорённый к казни, уже поднявшийся на эшафот.

– Должно быть «но», – Катран поворачивается к угрю, его лицо остаётся бесстрастным. Даже дыхание не участилось.

– Да, в некоторой степени, эм… аварийная система тоже в зоне риска. И, собственно, генератор, он… Как и двигатель, расположен в хвосте. Это значит, что…

– Хватит, – Сом обрывает его, пока это не сделал кто-то из акул.

Все и так поняли. Они камнем пойдут ко дну. Проживут ещё несколько часов, пока не кончится кислород. Отсрочка, как если бы у палача затупился топор.

Но что это, в сути, меняет?

– Ключ, Катран, – повторяет Скат так же твёрдо, как и в первый раз.

☽ ⚓ ☾

Их ведут в другой «отсек» – другой орган стального чудища. Нура всё так же поддерживает Карпа, чувствуя, какого труда ему стоит удерживать себя в сознании. Выходя из каюты, она ловит испуганный взгляд Ёршика и хмурый Горчака. Все братья обмениваются взглядами друг с другом – молчаливо. Сом кивает.

Хотела бы она понимать вот так – без слов. Сколько времени должно пройти, прежде чем она станет своей?..

Почему-то именно сейчас, среди тревожных разговоров, половины которых Нура не понимает, ей хочется остаться. Неожиданно остро, до иллюзорной боли, стискивающей сердце. Она не готова терять ещё одну семью. Неважно, примут ли они Никсу – или уже приняли, как Карп и Ёршик, несмотря на страх перед суевериями, – они были семьёй друг для друга, и если остаётся шанс…

Брюхо чудища качается под ногами.

Нура вздрагивает вместе с «Муреной».

Отказываясь в месте, называемом «рубкой», она помогает Карпу устроиться у стены. Садится рядом с ним прямо на пол – «палубу». Кресла заняты Главной Акулой и человеком по имени Штурман.

Несколько мгновений Нура просто наблюдает. Пытается понять не слова, а чувства, которые испытывает каждый из спорящих. Сом с трудом держит себя в руках. Скат замыкается. Штурман в панике. До акул ей нет дела.

Они в опасности – вот что главное. За «Муреной» идёт другое чудище. Имперское. Как охотник за добычей. А что может быть страшнее хищника в морской глубине?..

Нура закрывает глаза, опираясь затылком о твёрдый бок подводной лодки.

Она выжила в шторм, в огне и волнах… Она слышала зов.

Он шёл за ней. Но кто? Не пора ли Нуре позвать в ответ?.. Она не ничья, она принадлежит глубине, и как опытная охотница за жемчугом делает то, что умеет лучше всего, – ныряет, сливаясь с потоком.

☽ ⚓ ☾

– Ничего не понимаю… Это невозможно! – штурман перебивает Сома, когда тот прикидывает варианты, говоря об аварийных шлюзах.

– Что там?

– Приближаются?

– Дело не в имперцах, они как раз отстали, – губы угря дрожат. – Я не… Никогда в жизни с подобным не сталкивался.

Лезвие Катрана, приставленное к горлу, оказывается красноречивее слов.

– Это воронка, во имя Истинных! Никогда такой не видел! – Палуба накреняется сильнее прежнего. – Нас просто затягивает.

– Поворачивай, – приказ отдаётся ледяным тоном, но штурман в панике теряет всякую способность отвечать.

– Он не может, – заступается Сом, – иначе бы сделал, это очевидно. Здесь все одинаково хотят спастись.

Скат, молчавший на протяжении последних минут, вмешивается, повышая голос:

– Разве водовороты не бывают только на поверхности?

– В том и дело! – срывается штурман. – Я же говорю: это невозможно! Это словно… – он роняет голову на руки и стонет что-то о проклятье.

Неуправляемая «Мурена» движется навстречу чему-то, что светится красной точкой на панели. Необъяснимая аномалия посреди океана.

– Что с ней? – Катран указывает кончиком ножа на Никсу, которая вдруг начинает биться в конвульсиях. Выгибает спину, бормочет что-то невнятно, едва слышно. Скат бросается к ней прежде, чем успевает подумать. Сколько раз он вот так подхватывал Пепла во время приступов лунного безумия – не сосчитать.

– Она ведьма, ваша тамерийка? Её рук дело? – Акулий тон не сулит ничего хорошего. Если им суждено сгинуть, Катран уверен, что он станет последним.

Скат думает иначе. Никса вскрикивает и обмякает у него на руках. Она сумела выбраться с острова Первого Огня, и, что бы ни происходило сейчас, он видит в ней единственный шанс на спасение, пока течение уносит их к точке невозврата.

Впереди лежит Бездна.