— Зина тебя порекомендовала. — Заместитель директора универмага пристально смотрела на меня.

Холёные пальчики в толстых золотых кольцах нервно постукивали по лакированной коричневой столешнице. Выглядела моя начальница монументально. Внушительная фигура с большим бюстом, нависавшим над столом, упакованная в бирюзовую блузку, тёмно-синий пиджак с заостренными лацканами, юбку-колокол, туго обтягивающую объёмную задницу, закрывающую колени так, что видны были только лодыжки в колготках телесного цвета. Ноги дамочка свободно вытянула под столом, демонстрируя голубые туфельки на высоком каблуке. Расстёгнутые две верхние пуговички рядом с белой шеей показывали край тонкой золотой цепочки. Ухоженное лицо сорокалетней деловой дамы, крашеные каштановые волосы, мягкой волной падающие на плечи, завершали образ начальницы.

— Ну да, — подтвердил я, продолжая откровенно рассматривать женщину. — Попросил её помочь устроиться на работу.

— Чего смотришь? Нравлюсь? — язвительно спросила начальница. Пухлый рот в кроваво-красной помаде растянулся в насмешливой улыбке.

— Да, — ответил я, — знойная женщина — мечта поэта. А я в душе, а также в ванной и на кухне, не только поэт, но и художник. С помощью пера за две секунды любого бельмондо могу расписать в квазимоду.

«Млять, и чего меня понесло по кочкам? Так разговаривать с начальником при собеседовании — верный путь пойти на мужской половой орган, — мысленно недоумеваю я. — Может, гормоны шалят? Или частичка личности прошлого хозяина тела влияние оказывает?»

— Ты ещё пошути тут, юморист, — нахмурилась женщина. — Так и пойдешь хохмить обратно в свою квартиру.

— Виноват, постараюсь исправиться. — Я вытянулся в струнку, поедая заведующую преданным взглядом.

— Шут гороховый, — ухмыльнулась начальница. — На мадам Грицацуеву я вовсе не похожа.

«О, она даже „12 стульев“ читала. Образованная торгашка».

— Нисколько, вы гораздо лучше, вылитая Нонна Мордюкова, — не могу удержаться я.

И получаю незаметный, но очень болезненный пинок по ноге от разозлённой Зинки, стоящей сзади. Больно, зараза. С трудом сохраняю невозмутимое лицо, начавшее кривиться в страдальческой гримасе.

— Ладно, давай перейдём к делу, — начальница пропустила мой «комплимент» мимо ушей. — Язык у тебя подвешен, вижу. Ты пьёшь?

— Нет. Завязал с концами.

— Хорошо. Вижу, что парень ты с биографией, — мадам бросает многозначительный взгляд на мои татуированные пальцы. — Думаю, понимаешь: обо всём, что тут происходит, трепаться не следует.

— Понимаю. За это можете не переживать, Зина меня знает давно и подтвердит, что лишнего я не болтаю.

— Он, конечно, пошутить и потрепаться не дурак, но сроду никого никогда не сдавал, — горячо заверяет моя коренастая подруга, — на Мишку можно положиться.

— Замечательно. — Заместительница директора, прищурившись, посмотрела на меня. — Придётся целый день таскать различные вещи и продукты. Сможешь?

— Смогу, — хотел в очередной раз пошутить, но что-то внутри удержало от этого, — сил хватит.

— Хорошо, — повторяет женщина. — Значит так. Зарплата официальная у тебя будет — сто двадцать руб лей. Годится?

— Годится, — горестно вздохнул я.

— Но жить ты будешь не на неё, — выждав паузу, продолжила начальница. — К нам с чёрного хода приезжают клиенты. Некоторым из них нужно различные товары донести до машин. За каждую такую ходку тебе дополнительно заплатят покупатели. Так принято. Надеюсь, не нужно повторять, что трепаться об этом налево и направо не следует?

— Не нужно, — подтвердил я. — А сколько в месяц таких «чаевых» может выйти?

— В среднем, — задумалась женщина, — наши грузчики получают 500–700 «левых» рублей ежемесячно. Может, больше, а может, и меньше, как получится. Месяц на месяц не приходится. Главное, не бухай и будь всегда готов работать. И тогда всё будет хорошо. Может, тогда и мы тебе ещё что-то подкинем дополнительно, если убедимся, что человек надёжный.

— Еще спросить хочу. График работы какой?

— С девяти до шести. Пять рабочих дней в неделю. С часу до двух — перерыв. Ещё вопросы есть? — Женщину уже начинает тяготить этот разговор.

— Нет.

— Тогда завтра начинай оформляться. Зина тебе поможет и подскажет, к кому обратиться. А послезавтра уже выходи на работу.

* * *

Домой я возвращался в приподнятом настроении. И даже провожавшая меня Зинка, закатившая на выходе из универмага нервную речь о недопустимости разговора в таком тоне с «самой Ольгой Ивановной», не смогла его испортить. Пообещал больше так не делать, чмокнул в щёчку растерявшуюся девушку и неторопливо пошёл домой, наслаждаясь тёплой солнечной погодой.

И только увидев оживившихся при моем приближении старушек, сразу понял, что что-то произошло. Пожилая соседка, возбуждённо беседовавшая с престарелыми девушками, заметила меня и засеменила навстречу изо всех своих старческих сил.

— Мишка, там отчим твой взбесился. Лена у него водку хотела отнять, так он её кулаками и ногами бить начал, а потом за нож схватился. Она еле убежала от него и закрылась в своей комнате. Я хотела в милицию позвонить, этот ирод только что на меня набросился, пришлось на улицу убегать. Уже собралась с автомата звонить, вижу, ты идешь, — взволнованно зачастила старушка, — а до этого Пашка Танькиного мужа с ножом гонял, тот тоже в комнате спрятался.

«Вот же, млять, повезло начать новую жизнь в таком гадюшнике, среди маргиналов. Одни проблемы, пожить спокойно не дадут, мать вашу», — мысленно ругаюсь я. Но делать нечего, придётся успокаивать алкаша.

— Веди, Петровна, — бодро командую я, — будем порядок наводить.

— Вот молодец, — повеселела старушка. — А может, милицию всё-таки вызовем? Он же совсем невменяемый. Литр водки в себя влил, не меньше. Глаза оловянные, морда зверская, в руке нож.

— Идем, — беру старушку под руку, — попробуем без милиции обойтись.

Вообще-то по уму надо всё-таки милицию вызвать. Самому в разборки с алкашом лучше не лезть. Останавливают два обстоятельства. Первое — не люблю лишний раз общаться с работниками правоохранительных органов. Я — судимый, Паша, похоже, тоже. Хрен их знает, что милиционерам в голову взбредёт. Привлекать к себе их внимание не хочется.

Второе и самое важное обстоятельство: если вызову ментов, в будущем будут серьёзные проблемы. Во-первых, об этом быстро узнают все окружающие. Местный телеграф в лице бабушек-сплетниц работает оперативно. А у меня ещё на носу встреча с отмороженными дружками-урками. После такого они сто процентов заявят, что я ссучился. И не только они. Как я понял, у бывшего хозяина тела много знакомств и связей среди блатных. Какие ещё будут последствия сдачи ментам отчима, даже предсказать трудно. Ясно одно: они обязательно наступят и, скорее всего, очень трагичные для меня. Поэтому на фиг, на фиг, сам справлюсь.

Поднимаемся с Петровной в квартиру. У знакомой двери прикладываю палец к губам, прося бабулю молчать. Она понятливо кивает. Прижимаюсь к дерматиновой поверхности и прислушиваюсь. Никаких звуков. Вставляю ключ в замок и осторожно поворачиваю на пару оборотов. Замок громко клацает, выдавая меня с головой. По-прежнему никаких шумов не слышу.

Открываю дверь. В коридоре никого. Кроме валяющейся табуретки. Беру её в руку и осторожно заглядываю на кухню. Там настоящий разгром. Осколки тарелок, лужа, вытекшая из опрокинутой и чудом не разбившейся вазы, разбросанные мочалки, размазанная по полу гречка и капли майонеза. Такое впечатление, что тут пировало стадо свиней.

Отчим сидит у стола, привалившись к стенке, глаза прикрыты. Рядом стакан и полупустая бутылка «Пшеничной». Как всегда, «папаша» в серой от грязи майке и поношенных трениках. Внезапно Пашка открывает глаза и видит мою физиономию.

— Что, сука, разбираться пришёл? — рычит он.

Волосатая лапа сгребает со столешницы нож. Пашка начинает подниматься с угрожающим видом. Отчима шатает, он опирается ладонью на столешницу. Это мне и надо. Быстро хватаю его за запястье, рву на себя. Павел с грохотом падает на стол и сразу же с размаху получает табуреткой по голове. Бью специально так, чтобы не зацепить его углом, а треснуть ребром сиденья. Удар заставляет голову алкаша дёрнуться. Уже находясь в состоянии грогги, отчим пробует всё-таки ткнуть в меня ножом. Получается медленно и вяло. Я ухожу чуть в сторону, опять захватываю запястье и резким рывком на излом отправляю «папу» в полёт. Ноги Пашки дёрнулись в воздухе, разбрасывая тапочки. Одна ракетой взлетела к потолку, вторая пошла на сближение с Петровной, шустро ушедшей от снаряда уклоном корпуса.

Пьяница с глухим стуком обрушивается на пол. Добавляю ему ногой по морде, резко, но аккуратно, чтобы не убить и не покалечить. Последним штрихом стала тапка, шлёпнувшаяся на волосатую Пашкину грудь. Любитель выпить на некоторое время успокаивается в глубоком нокауте, в позе морской звезды, раскинув конечности в стороны. Из рассечённой башки тонкой струйкой течёт кровь, пятная волосы.

Из комнаты вылетает матушка. Когда я её увидел, возникло острое желание выписать алкашу добавку. Губы у матери разбиты в хлам, под глазом наливается красным здоровенный синяк.

«Сволочь!» — примериваюсь ногой для очередного пинка.

— Сынок, хватит, убьешь! — Родительница хватает меня за руку, оттаскивая от урода.

— И правильно сделает, — категорично заявляет бабка, — таких иродов вообще расстреливать надо!

Пашка начинает шевелиться и постанывать.

Поворачиваюсь к маме.

— Так, мать, ключи у него есть?

— Есть, — кивает родительница, — наверно, в брюках лежат.

— Ключи забираешь, все вещи этого урода выкидываешь в коридор возле двери. Он нас покидает. Пусть где хочет живёт, на улице, у себя в общаге устраивается, мне пофиг. Здесь его больше не будет.

— Может, не надо так сразу выгонять? — неуверенно возражает мама. — Жалко, живой человек всё-таки. И вообще…

— Иди в зеркало на себя полюбуйся, — злобно обрываю жалостливый плач родительницы, — и сама ответь на этот вопрос. Лично я этого урода больше здесь видеть не желаю. Всё, разговор закончен. Забирай ключи, выбрасывай Пашкины вещи в коридор, у тебя есть пара минут, чтобы попрощаться с любимым.

Мать всхлипнула и быстрым шагом покинула кухню.

— Молодец, Мишка! — Бабка одобрительно смотрит на меня. — Смотрю, после больницы ты изменился и поумнел, приятно видеть. Всё правильно делаешь. Зачем Ленке мучиться? Ничего хорошего с этим обормотом её не ждёт. Остынет, поймёт, сама тебе спасибо скажет.

— И я так думаю, Петровна.

Поднимаю шатающегося отчима. Правой выкручиваю запястье, заламывая руку за спину, левой хватаю за волосы. Конвоирую шипящего от боли и нецензурно ругающегося алкаша к двери. В коридоре уже набросана куча его вещей.

Мать складывает Пашкину обувь и майки в большой кулёк. Старушка, довольно улыбаясь во весь свой щербатый рот, услужливо поворачивает рычаг замка и открывает дверь.

— Бросай его шмотки в коридор, — командую матери.

Родительница с тяжёлым вздохом подчиняется. Она выносит кулёк с обувью, аккуратно складывает на него пару курток и свитера отчима, рядом ставит большую, набитую вещами сумку и тенью скользит обратно за мою спину.

Толкаю алкаша вперёд, отпуская его. Не удерживаюсь и отпускаю уроду смачный подсрачник, наслаждаясь видом отпечатка кроссовка на заднице.

Старый дебошир падает на противоположную стенку коридора, инстинктивно выставляя перед собой руки. Он мычит ругательства, пытается угрожать, но я не слушаю этот бред, а просто молча захлопываю перед ним дверь.

Мать опять всхлипывает.

— Ты чего? — поворачиваюсь я. — Ушел Максим, да и хрен с ним. Теперь тебя никто трогать не будет. А жениха мы тебе ещё лучше найдем. Нормального дядьку, а не это алкогольное чмо. С ним ничего путного не получилось бы. Это животное только женщин избивать может в пьяном виде и за обычными людьми с ножом гоняться. Не стоит оно того, чтобы по нему горевали.

— Да я не из-за него. — Матушка приникает к моей груди. — Пашку, конечно, жалко. Он не плохой, когда трезвый. Но я…. Столько лет надеялась и верила, что ты образумишься, станешь нормальным человеком, хотя порой сил никаких не было. Думала, не доживу. И вот… Дожила.

Родительница рыдает, уткнувшись лицом в мою грудь.

— Мам, ну перестань, — глажу её по волосам и спине, — я же говорил, жизнь будет налаживаться.

После моих слов ручейки слез превратились в настоящий водопад. Пришлось уводить матушку в комнату и долго успокаивать. Когда я вышел из её комнаты, был глубокий вечер. Сварил себе пару сосисок в целлофановой обёртке вместе с яйцом, поужинал в одиночестве на общей кухне и пошел спать. Вырубился сразу, упав на кровать. В этот раз мне ничего не снилось.

* * *

— Чего в подсобке разлеглись? — В помещение залетает Сергей Владимирович, седой жилистый дядька с руками-лопатами, наш старший. — Там к Макаронычу армяне приехали. Нужно пару десятков ящиков коньяка и вина им в машину перекинуть. Клиенты щедрые, денег нормально по-любому подкинут. Миха, Иван, быстро подорвались и за мной.

— Плохо не будет? — интересуюсь, лениво поднимаясь с табуретки. — Так можно до белой горячки допиться. Пару десятков ящиков спиртного, ничего себе. У них губа не треснет?

— Не треснет, — сурово обрезает меня бригадир. — Вообще-то это не твоё дело, но я скажу. Макароныч проговорился, что им на свадьбу. Будут там шашлыки на природе хавать, а коньячком и винишком полировать мясо и закуски. Ладно, ребятки, пошли на склад, там клиенты на рафике уже заждались.

На складе нас ожидал нервно прохаживающийся Макароныч — Иван Макарович Абатурин, пухленький толстячок, заведующий винно-водочным отделом.

— Наконец-то, — всплеснул холёными ручками он, увидев в дверях наши фигуры. — Где вы бродите? Покупатели уже нервничают.

— Вот эти ящики берите, — толстячок глянул на лист, зажатый в ладони, — здесь «Хванчкара», заказано два ящика.

Я послушно подхватываю их.

— Теперь «Арарат». — Заведующий отделением поворачивается к другому ряду. — Семёнович, отсюда пять ящиков.

— Понял, — бурчит бригадир.

— Там, ты знаешь, «Посольская» стоит. Десять ящиков отнесёте. И четыре «Советского шампанского». И Семёнович, умоляю, ни одной бутылки себе не берите, — заискивающе просит толстяк. — За всё заплачено с лихвой. Лучше я потом вам сам дам парочку пузырей, по рукам?

— Не боись, Макарыч, не подведём, — подмигивает ему бригадир. — Усё будет, как в лучших домах Парижа. Погнали ребятки. Берём по два ящика — и на выход.

— А тележку? — Мой напарник Иван недовольно скривился. — Чего, на горбу всё тащить?

— А тележки сейчас все заняты, — поясняет Сергей Владимирович. — Семён, Гриша и Рома на обувном складе товар принимают и разгружают. Так что придётся так потаскать, ручками.

Тащим ящики ко входу, там уже стоит рафик с распахнутой дверью. Рядом суетится пожилой усатый армянин.

— Ребята, осторожно, — просит он. — Сделайте всё быстро и качественно, не обижу, мамой клянусь.

Второй смуглый парень молча смотрит на нас. Замечает меня, и лицо вспыхивает удивлением.

— Мишка, Елизар? Брат! — Меня сжимают в крепких объятьях.

— Да подожди ты, — ворчу недовольно. — Дай ящики поставить в машину. Разобью, мне же претензии предъявите.

— Так, ребята, — вступает в разговор, подошедший Макароныч, — позже поговорите. Давайте сначала машину загрузим, потом её от входа отгоните и можете пообщаться, только не очень долго, у Михаила ещё рабочий день не закончился.

Полный армянин согласно кивает и что-то говорит молодому на своем языке.

— Хорошо, — парень отходит от меня. — Миш, как закончишь, дядя Вазген с вами рассчитается, и перетрем пару минут. Хорошо?

— Хорошо, — киваю я.

Ящики мы погрузили быстро. Пожилой армянин вручил пачку денег Макаронычу, засунувшему её в карман не пересчитывая, а потом подошёл к нам. Достал перемешанную кучку денег из внутреннего кармана пиджака. Выудил из неё кончиками пальцев три розовых десятки и вручил их довольному бригадиру. А тот, «не отходя от кассы», сразу рассчитался с нами.

Вазген захлопнул дверцу рафика. Через несколько секунд он уже сидел за рулём, открыл окно, сказал что-то парню и включил зажигание. Машина затряслась, выплюнула чёрные хлопья дыма и поехала во дворы, исчезая из вида.

Бригадир с Ваней и Макароныч скрылись внутри склада, оставив нас с парнем у входа.

— Мишка, брат, как я рад тебя видеть! — восклицает мой новый/старый знакомый.

Меня опять обнимают и целуют в щеку от избытка чувств.

«Млять! Что делать? Что ему отвечать? Я даже не знаю, кто это вообще», — звенит в мозгу паническая мысль.

— Что смотришь так? — Парень отстраняется от меня, окидывая недоумённым взглядом, — Совсем забыл Ашота, да?