Он вдруг перенесся на год назад и ощутил на себе взгляд родных голубых глаз. Но сердце болезненно дрогнуло, чуть не выпрыгнув из груди. Пришлось сжать ткань футболки у того места, где все сводило от боли. От этих воспоминаний и громкого, разрезающего тишину детской площадки смеха, резало глаза. Аромат улицы после дождя заполнил легкие и теперь их захотелось выплюнуть, лишь бы снять с себя покрывало скорби тех дней.

Хрустнула ветка на дереве. Шершавая кора посыпалась под ладонью Марка, когда он схватился за неё, чтобы удержать равновесие. На этот звук повернулась Миша, бесплотной тенью подплыв к сгорбившемуся Марку. Она стояла так какое-то время, пока их взгляды не встретились. Требовательный, но отстранённый, и омраченный скорбью.

Миша едва качнула на огоньки, расплывавшиеся светлыми пятнами позади, словно те играли в салочки. Но Марк лишь бросил на них беглый взгляд и опустил голову, отказываясь:

– Я не могу. Не могу увидеть в этих огоньках… – он не смог договорить и через минуту лишь выплюнул. – Не одна ты скорбишь.

Прохладный ветер мягко коснулся разгоряченного лица. Кто-то из зверей, а может духов, ощутил голод и выполз за корешками, тихо пожевывая их в стороне. Природа оживала, пока Марк хоронил родного человека в своих воспоминаниях.

А затем блеклый свет начал исчезать, это Миша уплывала в сторону очередного огонька. Прошла мимо деревьев, не страшась за свою душу, а ведь та была еще нужна!

Она скользила сквозь легкую пелену тумана, ведомая мерцающим огоньком, в котором, казалось, заключалось что-то древнее и важное, зов крови. Всё происходящее было будто во сне – зыбкое, нереальное, но отчего-то не вызывало страха. Главное – догнать свет. Поймать его. Сберечь.

Из сумрака, будто вынырнув из-под воды, появился Марк. Он все-таки пошел следом, раздраженный от своих чувств и того, что именно Миша вернула его в те скорбные дни:

– Ты готова пожертвовать собой, лишь бы найти дедушку? Отдать силу, что течёт в тебе? – он не ждал ответа, но глаза его горели. – Думаешь, он мертв?

Миша остановилась. Внезапно. Как вкопанная. Будь у неё плоть, Марк бы врезался в неё лбом, но теперь лишь прошел насквозь, вздрогнув от ледяного холода, что пробрал до костей. Перед ним всплыло её лицо, искажённое обидой, встревоженное, словно рассерженное божество. Свет, что прежде лился от неё, померк, будто сама Луна потухла.

Миша глядела прямо в душу, без слов вопрошая:

«Как ты можешь говорить такие жестокие вещи?»

– Тогда зачем гонишься за огнём, если веришь, что он жив?

По её силуэту прошла дрожь, как рябь по воде. На миг она начала растворяться, будто просыпаясь от кошмара, и всё же обернулась на огонёк. Он светил близко, звенел родным голосом, звал. Но дедушка не мог быть мертв. Не должен был.

Тогда зачем она шла за огоньком?

И она растерянно посмотрела на Марка, точно ища помощи и поддержки. Точно весь мир рушился, а он был тем берегом, на котором можно было пережить шторм. Марк ощутил это. Он тоже нуждался в ней, в её тепле, в её свете. Он понимал её боль.

И они шагнули друг к другу навстречу.

И слились в объятии.

Тело Марка покрылось клубящейся тьмой, из которой была соткана его душа. А в его ладонях задрожало сияние души Миши – тонкое, хрупкое. Это было объятие не тел, но душ, спутанных нитями, что когда-то пряла сама Морана – богиня смерти, надсмехавшаяся над жизнью. Ведь она переплела судьбы двух полубогов, противоположных по силе. Разрушительных друг для друга.

Тьму и свет.

Но ведь только в самую тёмную ночь луна светила ярче всего.

Они стояли так долго, пока силы не покинули Марка, а Миша не растаяла в его руках, вновь став бестелесной. Пустота, что пришла вслед за этим, была тягучей, вязкой, как осенняя хандра. Энергия ушла, вылетела прочь и на неё, как стая стервятников, слетелись блуждающие огоньки. Они мерцали, хищно переливались, втягивая остатки силы.

Из-за искривлённого дерева выглянуло морщинистое лицо, похожее на гриб с приплюснутым носом. Это Лесовик наблюдал.

– Нам надо возвращаться, – прошептал Марк, будто спугивая не только духов, но и свои мысли.

Миша, пробудившись, посмотрела на огни, что замкнули круг, теснясь к ней. Её взгляд метался, пока не остановился на одном, дрожащем вдали. Он светил ярче других. Но это был не дедушка. Но кто…

Сквозь тьму, затянувшую разум, Миша не могла вспомнить, не могла узнать. Но голос Марка, будто сквозь воду, пробивался к ней:

– Эти души стянулись из-за нас. Если не уйдём, ты больше не проснёшься. Не сможешь спасти никого. Если тебе всё равно хочется расстаться с силой, так отдай её на благо. Тем, кому ещё жить и жить, а не духам Нави, не Кикиморе…

Он говорил, как заклинатель, как тот, кто надеялся спасти хотя бы одного в этом гниющем лесу.

Огоньки сужали круг, протягивали лапки, трепетали на лунном свете. Кто-то уже тянулся к Мише, слизывая свет с её пальцев. И она посмотрела на Марка.

А он, будто отвечая на безмолвный зов, произнёс:

– Отдай силу мне.

Миша отступила.

Лёгкое движение, но Марк испугался, будто что-то разрушил, и потянулся к ней:

– Ты не одна, кто хочет спасти семью…

Но она уже не слышала.

Её лик покрылся рябью и растворился в темноте. Свет померк. На то место, где она стояла, слетелись огоньки. Пожирали, пылали, вылизывали землю, как оголодавшие дети пустую миску.

Марк остался один.

И лишь хриплое, заинтересованное хмыканье Лесовика за спиной напомнило, что лес жив.

И лес смотрит.

И лес ждёт.

***

Впервые за долгое время солнечные лучи застали меня в постели, а не на земле. Я потянулась под одеялом и издала странные звуки, точно кот.

Стоило раскрыть глаза, как простенькая комната гостиницы с деревяным потолком, напомнила, что я не дома и дедушка больше не позовет к столу к ароматным блинчикам и горячему зеленому чаю, от которого в воздух исходил белесый дымок.

Дедушка.

Усилием воли я заставила себя сесть на кровати и обняла свои плечи. Странная дрожь покрывала тело, точно ночью я пробежала марафон.

– Не выспалась? – каркнул Касим, вместо «доброго утра».

Он выглядел бодро, точил когти на спинке кровати и смотрел новости по телевизору забавно вытянув шею. Рядом сидел Вихрь, незаметно стараясь подсесть ближе к Касиму и улыбаясь все шире от того, что ему это разрешали.

Я хотела сказать, что уже какую ночь мне снятся странные сны, но решила не тревожить Касима. В любом случае, каждую ночь в моем сне кто-то подавал мне руку или просто ходил рядом, точно хотел защитить. Как бы я не напрягала мозг, вспомнить сны у меня не получалось.

– Доброе утро! – собралась я, – Витя, ты уже нашел можжевельник?

– Ага, – радостно ответил дух, – веточки лежат на кровати Марка.

– А где Марк? – удивилась я и машинально подтянула одеяло ближе к шее.

Касим озадаченно осмотрел меня с ног до головы и ответил:

– Марк пошел проветриться, какой-то он недовольный.

– Понятно.

– А ты почему, такая уставшая? Должна была набраться сил за ночь, но запах твой еле слышно, а значит ты все еще слаба.

– Сама не знаю, – я вновь попыталась вспомнить сон, но кроме тьмы и человека, не отступающего от меня ни на шаг, не получилось ничего, – не знаю Касим, наверное, хочу уже закончить этот вопрос с Кикиморой.

Двери распахнулись и в проеме появился Марк, взъерошенный и какой-то дерганный:

– Пытки с самого утра, как я люблю, – заявил он, точно услышав мои слова. – Ну как, пойдем к Кикиморе, пока она сама там не иссохла?

Я посмотрела на Марка, что не мог устоять на месте и постоянно отводил взгляд. Но он был прав, сейчас, главное было разобраться с Кикиморой. Тем более она ждала от меня ответ, а я уже знала, что будет, если вовремя не ответить на просьбу учителя.

Вот так, вместо утренней чистки зубов я отправилась вести переговоры с духом Нави. Солнечные лучи не проникали в ванную, но с открывшейся дверью они робко заглянули внутрь и, как верные псы, лизнули ноги Тамары Петровны. Кикимора тут же сжалась в угол, втянула ноги под себя. Свет для неё был солью на ране. Её впалые, неестественно огромные глаза слипались, но наконец с усилием раскрылись и уставились прямо в меня.

– Подумала над моим предложением, Воронова? – прохрипела она.

Позади послышались шаги, это был Марк. Я обернулась. Касим тяжело приземлился на край раковины, встряхнул перья, а Вихрь замер у двери, прикрывая лицо ветвями можжевельника, и выглядывая из-за них одним глазом.

– Ну и компашка, – ядовито усмехнулась Кикимора. Я медленно повернулась к ней лицом, опустилась на корточки, чтобы видеть её болотные, вязкие, как омут глаза. – Что, Воронова, готова спасать старика?

– Ты хочешь амулет силы. Но с чего ты взяла, что он у меня есть?

Касим встрепенулся, захлопав крыльями. Я поймала его взгляд, умоляя довериться, и он нехотя сложил крылья.

– Что значит «с чего»? – зарычала Кикимора, метнув на всех подозрительный взгляд. – Не морочь мне голову. Твой воробей уже давно всё тебе рассказал.

Она кивнула на Касима, но тот выдержал удар молча.

– Говори со мной. Почему ты уверена, что амулет у меня?

Кикимора окинула всех тяжелым взглядом, затем вновь впилась глазами в меня. В этот раз, более настороженно, но всё же сказала:

– Я чую твою силу, девка. И вижу: что-то в тебе не так. Потенциал как у древних волхвов, а силы кот наплакал. Несостыковка. Запах у тебя теперь свой, не перебитый Вороном и знахарскими травами. И вот чую я, что ты, как зелье недоваренное. Душистое, но не готовое.

– Что это значит?

– А что тут неясного? – фыркнула она. – Это как с засолкой огурцов: банка пятилитровая, а огурцов в ней на полтора литра. Так и с тобой. Места для силы в тебе много, а самой силы мало. Значит есть то, что должно тебя питать. Где-то спрятан амулет.

– Но его нет.

– Лжешь, – прошипела она, и в углу ванной зашевелились мокрицы, разбегаясь, точно испуганные свидетели. Кикимора навалилась вперёд, готовая рвануть, но Марк тут же шагнул вперёд, угрожающе сжав рукоять клинка. Кикимора моментально отползла к оранжевому кафелю, вжавшись в него.

Я взглянула на Касима. Он опустил клюв, погрузился в тяжкие мысли.

– Решай, Воронова, – снова хрип. – Обменяешь силу на старика или нет? Раз амулета нет – я просто высосу её из тебя.

– И что ты с ней сделаешь?

– Что?

– Моя сила, если верить пророчеству, способна разрушить мир. Что ты с ней собираешься делать, если я тебе её отдам?

Кикимора захрипела, будто подавилась воздухом, растерянно осмотрела нас, но быстро оправилась:

– Не твоего ума дело. Главное – ты и твой дед будете в безопасности. Вместе. Разве ты не этого хотела? Семьи…

Она била точно в цель. Да, я хотела быть рядом с дедушкой. Хотела избавиться от бремени, перестать быть угрозой. Но если я сдамся… если сейчас выберу только свою боль, разве не предам я всех остальных?

И я сделала выбор.

– Нет.

– Что?!

– Я не отдам тебе свою силу. Не потому, что желаю её, а потому что это ответственность, – я распрямила спину. – И она моя. Дедушка не одобрит моего малодушия. Поэтому я спасу его, но по-другому.

Хохот, скрежет и крик разорвали воздух:

– По-другому?! Ты хоть знаешь, что с твоим стариком?! Он мёртв! Этот старый глупец пытался скрыть твою божественную кровь. И вот результат! Мёртв!

Её голос ударил по мне, как плеть. Я зажмурилась, сжалась, закрыв уши руками.

– Замолчи…

– Как жаль, что это не я его придушила! Ты должна слышать это, должна! Мне жаль, что убила его не я, а откхр…

Голос Кикиморы оборвался. Вместо него раздался хрип, бульканье. Я открыла глаза. И застыла. Клинок Марка пробил её насквозь, на острие блеснул солнечный зайчик. Она застыла с разинутым ртом, словно хотела что-то сказать. Её лицо посерело. Затем раздался металлический звон, и Кикимора рассыпалась в прах.

– Нет… – я упала на колени, ловя пепел дрожащими пальцами. – Нет. Она же… хотела сказать…

– Она мучила тебя, – тихо произнёс Марк, но я перебила его:

– Нет! Она знала что-то важное!

Касим опустился мне на плечо, когтями зацепившись за ткань, и сказал серьёзно:

– Соберись, Миша. Она играла с тобой. Не давай ей властвовать даже после смерти.

Но я смотрела на холодный кафель, туда, где еще секунду назад сидела Навья тварь. Последняя, кто видела моего дедушку. Мою последнюю ниточку.

И она только что оборвалась.

Я повернулась к Марку. Но он стоял растерянный и напуганный. Словно переживал за то, что сотворил еще больше, чем я.

Словно он убил не Кикимору.

А нас двоих.

Часы уже пробили двенадцать. Огромные, вырезанные из дерева, и с традиционной кукушкой на своем законом пьедестале в центре циферблата, они стояли в коридоре гостиницы и, оказывается, были не только для красоты. С громкой трелью те сообщали, что пора на обед.

Меня переполняли чувства. Я так и не смогла распутать этот комок. Его конец ускользал, пока я тянула с упорством. Хваталась в надежде за ниточку, но это оказывался очередной узел, который вновь нужно было распутывать. Касим не смог вывести меня на разговор, а Марк и вовсе молча вышел из номера с выражением глубокой задумчивости.

Только Витя, точно родственная душа, теплая и согревающая, остался рядом и позволил спрятать лицо в его плече.

– Спусти её потом на обед, – с недовольством обратился Касим к Вихрю, ведь я отказывалась отвечать. – Мы пока проверим обстановку и новости о Мише. Вдруг кто-то из смертных уже пронюхал, что в номере живет сбежавшая ученица и убивица нечести.

Я не плакала, нет, но мне было легче, когда кто-то гладил меня по волосам и шептал что-то радостное и вдохновляющее. Как дедушка.

Стоило закрыть глаза, и он снова оживал в сознании. Наша комната, залитая солнечным светом, согретая жаром печи. Частицы пыли, витающие вокруг. Его дыхание и крепкие объятия. А я прижималась к дедушке, пряча лицо в рукаве старой рубашки и тихо сопела.

Ждала, что старческая, покрытая грубыми мозолями, рука вновь по-отечески проведет по моим волосам, распутывая белые кудри. Но меня гладила легкая и почти невесомая. Уверенная. У дедушки же дрожащая от груза прожитых лет. Родная.

– Миша, – позвал тихо Витя, – расскажи, почему ты так хочешь спасти своего дедушку.

– Это моя семья, – просто ответила я, но в ответ повисла тишина. Пришлось отпрянуть от Вихря и посмотреть в его большие и по-детски растерянные глаза. – У тебя ведь была семья?

Витя кивнул, а затем задумался и отрицательно качнул головой. Сам замер и взгляд его устремился в стену. Словно вылавливая рыбу за самый кончик хвоста, скользкий и одновременно острый, Витя сосредоточился.

– Я не знаю.

– Разве ты ничего не помнишь о своей жизни?

– Помню, – смутился он, затем склонился ближе и поведал, словно тайну, – но при этом не помню.

– Как так?

Мы расселись на две стороны дивана и посмотрели друг другу в глаза. Витя, все также в широкой футболке и старых штанах, поджал к себе ноги и обнял подушку:

– Когда я очнулся, то был один и очень напуган. Сначала я бродил по степям буйным ветром, подавался то в одну станицу, то в другую, но везде оказывался нежеланным гостем. Люди убегали. Они боялись меня, а может моей разрушительной силы. Но я не хотел никому навредить! – искренне воскликнул Вихрь и для убедительности закачал головой. Где-то над нашими головами перекосилась картина, словно поддавшись порыву ветра. – Во мне было столько голода, что я не мог остановиться.

– Разве ты кушаешь? – я припомнила, как вчера за обедом Вихрь даже не притронулся к еде.

– Не по еде, по теплу. Я скитался, забредая в дремучие леса и чащобы, хотел попросить о помощи, поговорить, но все боялись и расходились. Закрывали ставни в окнах, запирали двери или прятались под землю. Так я и бродил, пока странная сила вдруг не притянула меня на поляну подсолнухов, где я и столкнулся с вами.

И правда. Я вспомнила как Касим попытался спасти меня от Полуденницы и, наступив на свою гордость, ритуалом вызвал духа на помощь.

– Возможно, это была судьба, – подбодрила я Вихря, – а может ты был просто ближайшим духом. Главное, что именно ты оказался рядом и спас нас.

Вихрь расплылся в улыбке, завис так на какое-то время и печально попросил:

– Расскажи про своего дедушку, пожалуйста.

– Зачем? Я ведь и так говорю только о нем, тебе не надоело слушать?

– Нет, – он закачал головой, – дело в том, что я не помню свою семью. Иногда кажется, что стоит еще чутка напрячься и я ухвачу эту ниточку, но она все ускользает. Осталось только тепло, вместо того важного, что исчезло. Но, ведь главнее, что это важное у меня было, правда? Многие проживают жизнь, так и не найдя важного.

– Думаю, ты прав. И ты большой молодец, Витя.

– На самом деле, у меня нет имени. И пола нет. Я ведь просто дух. Поэтому зови меня Вихрь.

– Хорошо, Вихрь.

И мы обменялись согревающими улыбками.

Вихрь сел удобнее, разрешив мне прилечь на подушку у него на коленях. Стало тепло, уютно. И я прикрыла глаза, погружаясь в воспоминания:

Снег завывал за окном детского сада, где собрались дети вокруг большой елки, подготовленной к Новому Году. У каждого в руках был маленький пакетик со сладостями, которые дедушка купил заранее ко дню рождения Миши, а та гордо делилась сладостями и посматривала на Огромную звезду, венчавшую верхушку елки.

В сердце её теплилась радость и гордость за своего дедушку, ведь кто, как не егерь мог найти лучшую елку и принести к празднику? Миша не хотела загружать дедушку, знала об их сложном финансовом положении, а потому искренне верила, что тот срубил елку и не потратил ни копейки. Знай она, что просьба внучки с огромными, зелеными глазами так распалила старческое сердце, что дедушка выложил большую часть накоплений на покупку елки, так непременно Миша бы ощутила себя виноватой транжирой. Но она не знала об этом и с гордо выпяченной грудью раздавала сладости на свое день рождение. В ответ ей подарили то, что девочка заранее попросила у воспитателя – пакет манки. Странный подарок, но Миша обожала манную кашу, почти также как картофельное пюре и малосольные огурцы, но не просила её у дедушки, чтобы не ухудшать финансовое положение, чтобы дедушке не было тяжело.

Продуваемая северным ветром, что бил в лицо и кусал красные щеки, она зашла домой вместе с дедушкой и наконец похвасталась:

– Вот как меня любят, подарили целый килограмм манной каши!

Дедушка осмотрел её с улыбкой, но сердце его уязвленно кольнуло. Старческие руки распутывали Мишу, похожую на медвежонка в этой шубке и укутанной в теплую и мягкую шаль, но перед глазами стоял пакет с манной кашей. За окном же завывала пурга, было опасно выходить.

– Посиди, внученька, пока я не съежу кое-куда, – попросил он, накидывая шапку.

– Куда? – спросила Миша, присаживаясь к печи.

– Ты знала, что любопытной Варваре на базаре нос оторвали? – засмеялся он и вышел на улицу, северный ветер потоком чуть не вырвал двери с петель, но дедушка прикрыл их.

Изба стонала и ныла, а снег облеплял окна. Миша тихо ждала дедушку на старой шубе, что лежала у печи и вздрогнула, когда он вернулся. По его раскрасневшемуся носу, что кусал мороз, по облепленной белым снегом шубе, Миша поняла, что дедушка ездил куда-то далеко на своем снегоходе. Успел замерзнуть, но горячее сердце вело его дальше. Стоило Мише заметить зажатые в руках пакеты, как сердечко забилось сильнее, а в детских глазах вспыхнула благодарность.

– Вот, – воскликнул дедушка, проходя к печи и наклонившись к внучке, – я купил тебе три килограмма манки. А значит люблю тебя в три раза сильнее!

– Из-за манки? – спросил Витя, вырывая меня из далекой, зимней ночи. Я встряхнулась, точно сбрасывая с себя пепел воспоминаний и ответила:

– Нет. Из-за того, что её любила я. Любовь, Вихрь, это когда ты готов покупать своему родному человеку все, чего желает его сердце. Даже если это килограммы манной крупы.

– Для меня любовь это пятнышко. Когда долго смотришь на солнце, затем закрываешь глаза и перед тобой красное пятно. Такое теплое, но расплывчатое. Да, солнце не обнять, но как же оно греет.

– От такой любви можно и ослепнуть.

– Тоже верно, – повисло молчание, каждый думал о своем. Тихий стук часов из коридора успокаивал, возвращая в прошлое, затем Вихрь попросил рассказать еще одну историю о дедушке.

– Это не история, скорее традиция. Всегда пить чай вместе. Я ждала дедушку с работы, а он меня со школы, и мы садились за наш крохотный деревянные столик. Чайник визжал на плите, а после кипяток смешивался с травами, которые сушил дедушка. Мята, мелисса. Мне хватало просто воды и трав, а вод дедушка клал шесть ложек сахара и запивал все конфетами «Золотой петушок», за что я его ругала. Так мы и сидели, под мое бурчание, и пили чай. А когда я уставала возмущаться, дедушка мог рассказать какую-нибудь интересную историю со своей работы, к примеру, как тушил огромный пожар в лесу, много лет назад. Он у меня лесник, – я гордо закатила глаза, позволив теплу от воспоминаний струится по коже, но вместе с ним текла горькая река реальности, – скоро мы также соберемся за маленьким столом и теперь я налью ему чай, сама наложу шесть ложек сахара и больше никогда не буду возмущаться.

Пришлось прикрыть лицо руками и помассировать виски, чтобы справиться с накатившими воспоминаниями. Выдохнула:

– Я плохая внучка.

– Ты не плохая.

Хотелось возмутиться, попросить не жалеть меня, ведь хорошей я себя точно не ощущала. Мне вдруг захотелось крикнуть в прошлое, что я люблю своего дедушку и виновата в его пропаже, но гудящая тишина отрезвила. Я вдруг поняла, что номер был погружен в густую пустоту, точно в вязкую кисельную реку.

Тиканье часов исчезло.

Природа за окном замерла и ветер больше не колыхал синюю шторку. Более того, повеяло прохладой. Деревянный пол покрывался морозной коркой, с треском переходил на стены.

– Ты чувствуешь? – спросила я, приподнявшись на локтях и осматривая комнату. Первым делом взгляд упал на раскрытую ванную комнату, тонувшую во тьме. Оттуда веяло морозным дыханием.

Вихрь выпрямился совсем рядом.

– Это не Кикимора, – ответил он, принюхиваясь, – что-то странное. Ничем не пахнет. Точнее, Навью не пахнет, – исправил он себя, а затем подскочил с дивана и посмотрел на меня округленными глазами. – А где птичка и Марк?

Я подскочила следом. Всем нутром ощутила, как время утекало вместе с ледяным потоком моей силы. Страх за моих спутников смешался с бессилием, а морозные узоры все больше покрывали пол и уже побирались к дивану и нашим ногам. В поисках спасения я схватила лежавший у дивана рюкзак Марка и раскрыла его. Понимала, что поступала не хорошо, пока рылась в чужих вещах, но была уверена, что внутри могло быть то, что может нас спасти. Кинжал, к примеру.

В вещах затерялся волшебный красный клубок, кошелек и маленькая, свернутая напополам фотография. Она была ветхой и пожелтевшей, точно её часто раскрывали и изучали на солнце. На ней был запечатлен Марк и маленькая девочка, сидевшая у него на плечах.

Не найдя того, что искала, я убрала вещи в рюкзак и в бессилии схватила вазу, стоявшую на полочке. Затем ступила на замерзший пол и подавила крик от обжигающего холода. Одним прыжком я оказалась у дверей и обула кеды. Вихрь шел впереди, будто холод был ему не страшен, потому я прошла за ним.

С тихим скрипом дверь отворилась, и мы выглянули в коридор. Темные стены и красный ковролин, с ледяными узорами по кайме. Холод вился с тихим треском с первого этажа и поднимался все выше по стенам, он морозил мои ступни и грозился подняться выше, превратив меня в ледышку.

Людей не было. Сколько я не прислушивалась, но привычный шум телевизора и шарканье ног с первого этажа исчезли. Даже огромные настенные часы остановились, и фигура кукушки, покрытая инеем, безвольно повисла над циферблатом, точно не властная над временем.

Без слов, общаясь одними жестами, мы с Вихрем вышли в коридор. Руки побелели от того, как я сжимала вазу. Держала её наготове, подняв высоко, а Вихрь шел впереди, но постоянно оглядывался, словно чего-то страшась. Каждый раз я перехватывала его взгляд и едва заметно кивала, от чего он храбрел и двигался дальше.

Коридор и лестница были пусты, более того, уже поблескивали от чуждой им изморози. По стене взвились белые, витиеватые узоры, точно рисунки мороза на окнах в новогоднюю ночь.

Привычный телевизор застыл с длинной рябью на весь экран, закованный в лед. Постоянно оглядываясь, я прошла вниз и заглянула за стойку регистратора. Кроме раскрытых шкафчиков, из которых все забирали точно впопыхах, ничего не было. Касса была раскрыта и часть банкнот валялась на полу скомканными купюрами.

– Куда все сбежали? – спросила я и удивленно уставилась на белое облачко пара, которое всегда появлялось зимними вечерами. Но сейчас было лето.

Повинуясь каким-то внутренним порывам, я наклонилась и растолкала бумажные деньги по карманам, приговаривая, что сейчас они мне нужнее. Я должна была добраться до Питера и пройти через мост в Навь, вход мог оказаться и платным!

Колючий холод обступал со спины. Сковал своими объятиями, желая заморозить, точно снежную скульптуру, уже вился по ногам. Но я одной силой воли стряхивала это наводнение.

Как из ниоткуда раздалось рычание. Когти заскрежетали по ледяному полу. Я успела только вынырнуть из-за стойки, как мимо меня пролетела огромная туша. Белая, точно молния, она прыгнула на Вихря.

– Осторожно!

Вихрь вовремя развернулся и тут же поймал снежную тварь в объятия, прижав её спиной к себе. Та дергалась, извивалась, била лапами по воздуху и клацала пастью.

Я выбежала из-за стойки, скользя по ледяному полу, но не смогла подойти ближе. Эта тварь еще не видела меня и направляла весь свой гнев на Вихря. Я хотела помочь, но боялась попасть вазой в друга. Вихрь вдруг подкинул тварь и оседлал ей, завалившись на спину. От такой наглости тварь сильнее клацнула пастью у самого его уха, стряхивая наездника. Вихрь держался.

– Что мне делать?! – спросила я в отчаянии, все также сжимая глупую вазу.

– Найди наших, – тяжело выдавил Вихрь, – я здесь справлюсь!

И с этими словами он обхватил тварь за горло и покраснел от давления, сжав её в удушающих объятиях. Оба они распластались на льду.

Реши не спорить, ведь Вихрь уже давно доказал свою силу, я на негнущихся ногах выбежала на улицу, где огромные КАМАЗы, точно частокол, стояли вдоль дороги и огораживали территорию. Мое дыхание растворялось белой дымкой, а землю покрыла тонкая корка изморози. Она хрустела под ногами, предупреждая о чем-то, чему я не могла внемлить.

Я побежала к дороге, то и дело бегло оглядываясь. Изморозь поблескивала на солнце, но ближе к дороге резко обрывалась, словно очерченной линией. Я вышла за эту линию и на меня обрушились звуки. Машины. Лес. Птицы. Стало по-летнему жарко, на лбу выступил пот.

Вернувшись за черту, звуки вновь потухли. Капли пота превратились в ледышки. Время застыло, точно над гостиницей повис купол, куда не просачивалась жизнь.

Так значит за пределами гостиницы было более-менее безопасно, и кто-то наложил чары только на то место, где остановились мы. Возможно, кто-то пришел за мной.

Сильнее сжав вазу, я побежала за гостиницу, туда, где мы собирались на обед. Обогнула здание, по стенам которого все вился лед, уже схлопнувшись на крыше и замерла от увиденного. Задний двор был покрыт туманом, состоящим из мелких кристалликов льда. Они зависли в воздухе, точно поставленный на паузу дождь. Возможно, задний двор стал эпицентром заклятия, а потому был сильнее скован холодом, вместе с заключенными в нем людьми.

Вдоль поляны и столиков стояли постояльцы, вокруг них клубился белый дым, а лица покрывали морозные узоры. Люди замерли, точно погрузившись в ледяной кокон и уснув. Все, кто спустились на обед стали жертвами льда и остались в его объятиях.