Золотило полуденное солнце крышу княжьих хором, крытую медными листами. Третий ярус высокого терема окружало гульбище, откуда весь Семидол как на ладони видать.

Турила потянулся, крякнул; после долгого пути в седле тело требовало отдха, но не до того сейчас было.

– Что, брат, притомился? – в голосе князя звучала усмешка.

– Еще бы, князюшка. Зайца в лесу легче поймать, чем девку по твоему хотению отыскать. Задал ты загадку: чтоб и пригожа, и ловка, и вежести обучена, да еще и с умениями особыми… – в этом месте Турила лицо со значением скривил.

Князь хмыкнул.

– Все ли перстни раздал, да тем ли, кому надо? Ох, боюсь, не осилим мы такое число. Уже сейчас докладывают: постоялые дворы переполнены, трактиры людом набиты под завязку. Вот я и думаю, если весь люд здесь, кто ж там в селах на нивах трудится? Не останемся мы без урожая?

– Так то себя кори, княже, я лишь твою волю выполнял. Да чего там… Сейчас быстро всех отсмотрим и взад отправим. Зато город смотри, как оживился; такое только на большом торжище по осени бывает, а тут вон как. Надо подумать, может, в обычай ввести? Невест ежегодно отбирать… Ай!

Турила потер ушибленное плечо, в которое кулак князя прилетел, но лицо князя улыбкой цвело, не серчает – так, шутит просто.

– Иди, боярин, – велел князь. – Блюди порядок в городе, да смотри, чтоб на торжище и в лавках цены не задирали, а то знаю я их гнусную торгашескую натуру.

– Так много лавок, что купцы держат, на самом деле боярам принадлежат, с них и спрос…

– Нет, этих пока трогать не станем. Не время. Вот сяду на стол крепко, так и начну их за толстые окорока щупать.

Турила хохотнул, представил, видать, как то будет.

– Что ж, то народу любо должно быть, но ты знай: народ хоть и поддержит, но кроме как горло на вече драть, иного толку с них нет. К тому же часто у кого мошна толще, за того и кричат. Эх, княже, ходят тут слухи, что Бурогнев, стрый твой, бояр подговаривает его на княжение кликнуть, де, князь молод, не женат, силу из рода уведет. И многие к его словам прислушиваются.

Князь раздраженно зыркнул. Слухи эти секрета для него не составляли, но слухи на то и слухи, что обвинять за них Бурогнева, брата отца, он не мог. Тот всегда мог на злые языки сослаться, что меж ними хотят раздор посеять. Ничего, если жену в терем приведет, да такую, чтоб всем боярам глотки заткнуть, там и посмотрит, чья сила сильнее.

***

Если на стольный град Семидол сверху смотреть, то похож он на разрезанное вдоль яйцо. В верхней, более узкой части, желточек: там высится златоверхий терем княжьего двора, вокруг же теснятся усадьбы боярские: стены беленые, причелины резные, коньки на крышах охряные. От этого центра лучами улицы разбегаются до самых городских стен, делят город на части, купеческую и ремесленные.

Все это Милава с холма разглядывала, дивилась. Никогда не думала, какой город большой; в два… да нет, в десять раз больше Прибытково, да куда там в десять… в сотню не меньше. Народу на улицах! Так и снуют, так и снуют.

Она нагнулась к шее Чубарки, спросила прямо в ухо:

– Ты уверена, что нам сюда надо? Боязно мне, подружка моя. Что я там делать одна буду?

Кобылка ухом дернула, головой замотала, заржала тихонько.

– Право же, не нравится мне это. Стрижак опять же встретиться может, опять начнет чего доброго за князя сватать.

Милава снова посмотрела на улицы города. Как тут можно кого встретить в таком многолюдстве? Может, права Чубарка, что сюда ее привезла? Тут как иголке в стоге сена затеряться легко; немного пообвыкнет, на работу в какую мастерскую пристроится, денег заработать, ведь и ткать и прясть она мастерица. Потом уж решит, куда дальше ехать.

Мысли эти ее успокоили, она продолжила путь и вскоре оказалась на дощатых мостовых Семидола. Отец, когда на торжище ездил, рассказывал, что на постоялых дворах жил, там и постель и еда для путников всегда найдется.

Спрашивая прохожих, нашла Милава один постоялый двор, но там ей в ночлеге отказали: мест нет, даже клети и то заняты. Так повторилось и во второй, и в третий раз, а потом она уже и со счету сбилась. Везде хозяева лишь руками разводили: и рады бы, да столько гостей в столицу понаехало, что самим скоро жить негде будет. Князь же со всей земли девиц созвал, невесту из них выбирать будет.

Это ей, блестя карими очами, рассказывала молодуха Румяна, жена хозяина еще одного постоялого двора. Смешливая, курносая, года на три постарше Милавы.

– Эх, где ж мне с лошадкой моей приют найти? – посетовала Милава. – Весь город обошли. Устала, хоть плачь. На улице ночевать теперь придется…

Румяна посмотрела на нее и спросила:

– А ты тоже на смотрины? Тебе перстень от князя давали?

Милава усмехнулась и головой помотала.

– Нет. Я в невесты князю не гожусь. Думала работу тут найти, да видно, не судьба.

Она собралась уже уходить, но Румяна ее остановила.

– Работу ищешь? А готовить умеешь? Тесто замесить, пироги испечь?

– Лучше моих пирогов во всем селе не было, – улыбнулась Милава.

Румяна хлопнула в ладоши от радости.

– Тогда иди к нам в работницы. Не навсегда, пока гости не схлынут. Я и стряпуха моя уже с ног сбились. Лошадку твою в конюшню поставим, за овес и сено из твоего жалованья вычту. Ну а спать там же в конюшне можешь, на сеновале. Ночи теплые, авось не замерзнешь, я тебе кошму войлочную дам, укрыться. За неделю работы десять кун плачу. По рукам?

Милава прикинула: за десять кун двух поросей купить можно, это у них в Прибытково, в городе ж дороже все стоит, так отец говорил. Румяна наверняка оплату ей самую низкую назвала, но выбирать не приходилось. Зато крыша над головой, еда для нее и для кобылки.

– По рукам, – поспешила она согласиться. – А муж твой не воспротивится?

– Му-у-ж? – Румяна удивленно выкатила глаза. – Да чтоб он понимал, этот муж! Без меня давно б уже без штанов остался. Идем, покажу, что где находится, и потом за работу сразу, вечером еще гости приедут, от них вчера с оказией весть принесли и задаток. Вот таких постояльцев очень люблю, которые с пониманием…

Румяна болтала и болтала, Милава же меж тем Чубарку в конюшню отвела, расседлала, овса в ясли засыпала, водички в поилку налила и пошла за хозяйкой в поварню.

Там орудовала полная краснолицая женщина. Узнав, что Милава ей в помощь, быстро загрузила работой. К вечеру она от усталости еле стояла на ногах. К труду хоть и привычна, но тут другое дело. Такую гору пирожков ей еще не приходилось готовить.

Наконец, дело оказалось сделано, последние пироги из печи вынуты, опара на следующий день поставлена. Милава вышла на свежий воздух, утерла мокрое лицо и пошла в конюшню. Зашла в денник к Чубарке, погладила, почесала бока, прижалась к морде, повздыхала, да и присела у стеночки, коленки к груди подтянув, а там и сон ее сморил.

Разбудил Милаву шум, кто-то в конюшню коней заводил. Верно, те самые гости приехали. Не хотелось ей никому на глаза показываться, потому она так и осталась сидеть, ожидая, когда разойдутся все.

– Принесла? – спросил до боли знакомый голос.

Мачеха! Милава кулаком рот прикрыла, чтоб не вскрикнуть.

– Как договаривались. В лучшем виде все исполнила. Злее отвару нет.

Второй голос Милаве не знаком был. Низкий, то ли мужской, то ли женский, старческий, не понять.

– Точно ли подействует?

– Не сомневайся, голуба. Половины хватит, чтобы волю любого богатыря сломить, а князю и тем более хватит. Будет как шелковый у женушки в беленьких ручках, а знать, и в твоих, матушка… – раздался глумливый смешок.

– Т-с-с… – шикнула Велезара. – Не мели языком-то! Все! Давай сюда зелье и иди себе. Если что понадобится, я дам знать.

Шаги прошли мимо и вскоре затихли. Милава сидела ни жива ни мертва. Мачеха перстень у нее забрала, чтоб Беляну за князя выдать, это понятно, но чтоб наверняка все получилось, еще и приворотным зельем его опоить решила. Представила Милава, как Велезара, княжьей немочью пользуясь, страной править будет, и стало ей страшно.

Глава 15. Куда бежать, где прятаться

Милава прислушивалась к удаляющимся шагам, потом осторожно выглянула. Как бы ни было ей боязно, но увидеть того, с кем мачеха говорила, хотелось. Задумали они дело недоброе, и надо бы как-то их намерениям помешать. Милава выскользнула из денника, оттуда – на улицу; увидела издали только спину мачехи, та по двору шла к избе. Одна. Значит, второй уже за ворота вышел. Тенью метнулась на улицу, подивилась, что уже вечер, а люда кругом полным-полно. У них в селе – солнце село, и все по избам разбрелись, вечерять да всякую домашнюю работу делать при свете комелька или лучины, а кто побогаче – тот на масло для светильников не скупился.

Тут же до сих пор коробейники со своим товаром ходили, покрикивали, лентами и бусами девиц завлекали. Хотя девицам в эту пору уже давно пора дома сидеть, но нет, вон же идут куда-то наряженные, точно как у них в селе на повечерницы ходили. Собирались в одной избе, приносили с собой угощение и рукоделие, песни пели, сказки рассказывали. Там и парни на огонек приходили, песни слушали да к девицам приглядывались. Милава вздохнула, посмотрела вслед стайке девиц, нарумянных, лентами и бусами увешанных. Из их веселого щебетания поняла Милава, что те на смотрины прибыли, ждут, пока всех на княжий двор запустят. Что же там Стрижак ей говорил? В конце следующей седмицы приехать нужно, вроде. Милава мысленно подсчитала, через два дня, значит. Что ж, девицы времени не теряют, развлекаются, гостевать куда-то идут.

Как же в этой толпе найти человека, чьего лица ты не видел, даже мужчина то был или женщина – не знаешь? Постояла еще немного и решила на постоялый двор вернуться, главное – на мачеху не наткнуться. Хотя вряд ли та в поварню заглядывать станет. Ее мысли сейчас предстоящими смотринами заняты да помыслами коварными.

Румяна ее уже искала, увидела, головой укоризненно покачала.

– Где ходишь? Там посуды гора, до ночи вымыть надо, котел отскрести, противни почистить. Идем, у меня уже руки отваливаются. С ног сбилась, гостей устраивать. Приехала семья, мать, отец да две дочери. Две лучшие горницы им отдала. Сейчас чай пьют с твоими пирогами. Нахваливают. Говорят, вкуснее не едали.

Против воли Милава улыбнулась. Не было и дня, чтобы мачеха на ее пирожки лицо не скривила: то пропечены плохо, то начинка горчит. Хотя все односельчане ее пироги нахваливали и даже как праздник какой, так просили помочь с готовкой. За все годы жизни с Велезарой Милава привыкла к ее попрекам, уже и внимания не обращала.

– А кто еще недавно на двор приходил? – спросила она Румяну. – Слышала чей-то голос, вроде мужской.

– Да нет, почудилось, – отмахнулась Румяна. – Или вот муж гостьи, может?

Милава лишь вздохнула, нет, то не голос отца она слышала, да и не знаком он с зельями и прочими премудростями. Тут ведун какой был или ведунья, из тех, кто в травах понимает.

Она так сильно задумалась, что не сразу услышала, как ее окликнули. Стряпуха смотрела на нее и удивленно подняла брови.

– Да этот котел никогда таким чистым не был, еще немного – и заблестит, как золотой динар. Кончай его драить, сходи в трапезную, посуду со столов грязную собери, вымоешь и можешь идти отдыхать.

В трапезной, где стояло множество длинных столов, за которыми разом могли поместиться до десяти человек, уже было пусто. Только один мужчина сидел, обхватив руками кружку. Милава похолодела, узнав отца. Тот, к счастью, сидел в глубокой задумчивости и даже глаз не поднял, когда она быстро-быстро собрала со столов миски и так же быстро убежала, правда, за дверью споткнулась и подняла шум, чуть не уронив корзину с посудой.

Будивой вышел из задумчивости. Огляделся – никого, все разошлись. Ему бы тоже спать пойти, устал с долгой дороги, но как рачительный хозяин должен был проверить лошадей, все ли с ними хорошо, накормлены, напоены ли.

Лошади стояли в денниках, фыркали, тоже готовились спать. Будивой, успокоенный, погладил их по мордам и было уже пошел, но тут из дальнего денника показалась голова. Будивой замер. Эту лошадь он знал. Да и как забыть чубарую кобылку покойной жены? Он подошел ближе. Чубарка пропала из конюшни в тот же день, что и дочь. Так и не нашел он следов Милавы. Не могла же она уехать на старой кляче, та и до околицы не дошла бы, сдохла. Но эта лошадь… так похожа, будто дочка той, старой кобылки. Или она же, но молодая, трехлетка только-только объезженная.

– Чубарушка, ты ли? – не веря себе, спросил он.

Лошадь потянулась к нему мордой и коснулась мягкими губами лба. Будивой крепко зажмурился, из глаза слеза выкатилась.

– Прости ты меня, старого. Не следил за тобой, не ухаживал, бросил помирать, одна лишь Милавушка тебя блюла. Да и она нынче пропала. Жива ли, не знаю. Чует мое сердце беду. Ох, вина моя тяжкая, забыл я и про жену первую любимую, про дочь единственную, день-деньской в делах, все богатством прирасти хотел, чтоб Велезара довольна была. А на что мне богатство, если нет у меня счастья? Было счастье, да пропало… Может, ты подскажешь, где Милаву искать?

Конечно, ответа Будивой не ждал, да и понимал, что никакая это не Чубарка, похожа просто. Но вид лошади пробудил в нем память и горькие сожаления. Лучше бы и не видел ничего. Он мотнул головой, утер слезу и нос рукавом и вышел.

Милава, скорчившись в деннике, тоже слезу утирала. Она только зашла Чубарку на ночь погладить, как отец в конюшню пришел, еле успела спрятаться. Слезы отца ее в самое сердце ужалили, так и хотелось выскочить, на шею ему броситься, рассказать все, защиты просить. Но побоялась. С Велезары станется отцу сладкими речами ум затуманить, как всегда прежде бывало. Если бы отец мог, давно и сам бы все понял, а раз не понял, значит, не захотел лишних забот. Удобней всего на любые трудности с закрытыми глазами смотреть.

Но оставаться больше тут нельзя. Это вечером ей повезло с мачехой не встретиться, завтра такой удачи может не случиться. Лучше уж на улице ночь провести, все безопасней будет.

Она тихо вывела Чубарку, сняла с ворот тяжелую щеколду, отворила их, и вышли они на мостовую. Ничего, как-нибудь справится. Там и до дня, про который Стрижак говорил, недалеко, попробует она на княжий двор попасть, да найти этого гридня, предупредить его о мачехиных кознях, чтоб князя своего сберег.

Прошли они одну улицу, вторую, третью, какой же город большой, дома высокие, заборы глухие, и захочешь – не попадешь. Там за заборами псы лютые, разорвут.

Но вот богатые дома кончились, пошли избы попроще. Милава духом воспрянула, может, тут ее кто на двор пустит?

Тут Чубарка остановилась и куда-то в сторону сама двинулась. Как Милава ее не удерживала – никак. Идет себе и идет. Вдруг увидела впереди бредет кто-то, медленно так и хромает. Старушка вроде.

Вот женщина остановилась, на клюку оперлась, отдохнуть решила.

– Бабушка, тебе помочь? – не удержалась Милава. – Я могу тебя до дома довезти, вижу, ноги у тебя совсем не идут.

Старушка посмотрела недоверчиво.

– Нечем мне заплатить тебе, девка.

– Да не надо мне ничего. Мне не трудно. Садись. Давай подсоблю.

Не без труда, но старуха в седло вскарабкалась. Милава лошадку под уздцы взяла и повела туда, куда ей указывали. Вот и пришли наконец.

– Ну, спасибо тебе, девка, – старуха слезла и Милаве поклонилась. – Куда сама-то идешь? Вижу, не городская. На отбор, что ли, приехала?

– Да что ты! – Милава аж засмеялась. – Но да, сегодня приехала, а жить негде. Все места заняты, а знакомых у меня тут нет.

– Что ж, ночуй у меня, раз такое дело. Только не обессудь, избушка моя тесна и конюшни нет.

– Да разве мне хоромы нужны? Благодарствую. А Чубарка и на улице постоит, ничего.

Не обманула Улита, избушка крошечной оказалась. Потолок черный от копоти, по стенам связки лука висят.

– Лук воздух чистит, хворь не пускает, – пояснила Улита. – Ложись вон на печку, если хочешь, а я тут на сундук лягу.

Милаве не хотелось хозяйку дома с ее места на печке сгонять, но старуха лишь рукой махнула, ей в ночи еще не раз встать придется и до нужного чулана сбегать, с печки-то не напрыгаешься, так что она уже давно внизу спит. Долго потом Милава ворочалась, всё события дня покоя не давали, но сон все же сморил ее.

Улита в ночи проснулась от позыва помочиться, встала, да в темноте обо что-то запнулась. Поняла, что мешок это гостьи. Ногой его под лавку подпихнула, да углядела что-то блескучее на полу. Руку протянула, подняла, ощупала. Яблоко. Как есть яблоко. Видать, из мешка гостьи выкатилось. Хотела уже обратно положить, но подумала, что уже с прошлого года свежего яблочка не видала. А тут еще весна, а у девки яблоко откуда-то. А запах какой! Улита носом воздух втянула, задрожали старческие щеки. Ну и что, что зубов почти нет, она и одним зубом погрызть может.