Несколько пощечин с трудом вернули писателя в реальный мир. Он все еще улавливал смутные дымные образы, среди которых над ним возвышалась фигура живого человека. Этот человек одной рукой держал его за лацкан пиджака, второй бил по лицу.

— Очнитесь же! Николай! — Знакомый голос прорвался сквозь туман сновидений. Наконец его имя всплыло из памяти.

— Петр Алексич… прекратите… — промямлил Николас. — Я уже не сплю.

Где-то вдалеке громко постучали в дверь.

— Ван нужно уходить! — настаивал редактор.

Он попытался поднять Николаса, но того едва держали ноги. В дверь снова постучали. Только на этот раз куда настойчивее.

— Иду-иду! — ответил Петр Алексеевич и попытался взвалить на себя писателя. Несмотря на худобу, тот оказался довольно тяжелым. Так что Петр Алексеевич смирился и бросил его на кровать.

— Черт с вами! — Редактор накрыл его одеялом и затушил единственную свечу в этой комнате.

Конечно, оставалась надежда, что Лаврентий Павлович, который наверняка зол из-за ожиданий, не станет рыскать по квартире. Но береженого Бог бережет.

Петр Алексеевич взъерошил редкие волосы. Расстегнул несколько пуговиц на рубашке и открыл дверь, изобразив зевок.

— Простите, ваше благородие, из-за дождя весь день клонит в сон.

Лаврентий Павлович, тяжело дыша, вошел в квартиру и оглядел бардак. Он подошел к столу, повернул краник у самовара и потрогал воду — горячая.

— Значит, спали? — прохрипел он.

Следом в квартиру вошел Савелий и взглядом спросил редактора: «Николас здесь?» Тот едва заметно кивнул. В это время околоточный поставил у двери стул и тяжело сел на него.

— Может, горячего чаю? — предложил Савелий. — А то, пока дошли, промокли до нитки.

— Если бы вы не пытались меня запутать, дошли бы скорее, — срезал его Лаврентий Павлович и перевел взгляд на редактора. — А вы, Петр Алексеевич, меня разочаровали.

Тот сделал непонимающий вид, но краски испуга все равно выступили на его лице.

— Чем обязан, ваше благородие? — спросил он, стараясь вернуть самообладание.

— У меня нет никаких оснований думать, что вы укрываете писателя, — медленно начал Лавр. — Ведь вы человек порядочный. И если бы беглец пришел к вам, то обязательно мне об этом рассказали, ведь так? — Он впился глазами в редактора.

Ноющие колени дрогнули, и Петр Алексеевич пошатнулся. Околоточный надзиратель бил в уязвимое место — неспособность редактора к вранью. Проработав двадцать лет в издательстве, он понял, что ничего лучше правды нет. Так гораздо проще: прочитал, не понравилось — отказал. Коротко и ясно. Так что теперь заново учился этому навыку. И, видимо, учился плохо.

— Именно так, ваше благородие, — ответил Петр Алексеевич.

Пока они говорили, Савелий перебирал в голове все возможные варианты, но ничего подходящего не приходило на ум. Оставалось надеяться, что писатель хорошо спрятался.

— Мне даже не пришлось вам угрожать тюрьмой, — устало сказал Лаврентий Павлович. — Всем своим видом вы себя, Петр Алексеевич, сдали.

— Сдал?

— Уж простите мне мое сравнение, но вы похожи на птицу, защищающую гнездо с птенцами, ведь не зря вы встали так, чтобы отгородить собой дверь в ту комнату. — Лаврентий Павлович показал рукой на спальню.

— Совпадение…

— Еще вы ни разу не шелохнулись, не отошли на шаг, даже чай… Ну да ладно. — Лавр, тяжело дыша, поднялся. — Времени не так много, так что просто отойдите и не мешайте, тогда из уважения к вам я заберу только писателя.

Петр Алексеевич запыхтел, попытался что-то сказать в оправдание, но вылетали только обрывки несвязных фраз.

— Вы же знаете, что Николас никого не убивал, — вступился Савелий, но Лаврентий Павлович от него только отмахнулся.

— Я не судья, — сказал он, стоя перед дверью в спальню. — Мое дело — изловить преступника и передать сыщикам, — закончил он и толкнул рукой дверь.

Николас слышал их разговор, потому был готов. Спрятаться было негде. И он не придумал ничего лучшего, кроме как ждать.

Дверь открылась, и в темное пространство вошел человек, различая только слабые силуэты. Так что у писателя осталось немного времени. Он зажмурил глаза и крутанул ручку что было сил. В тот же миг комнату наполнил яркий свет.

Вспышка ослепила Лаврентия Павловича так сильно, что на миг ему показалось, будто в глаза вонзили иглы.

Воспользовавшись моментом, Николас бросился к выходу, оттолкнув от себя надзирателя. Тот ударился спиной о стену и, хватая ртом воздух, скатился по ней.

— Простите, — произнес на бегу писатель и выскочил из квартиры.

— Стойте, — крикнул Петр Алексеевич, но его голос утонул в шуме проливного дождя.

Тогда редактор подскочил к Савелию.

— Нам стоит его догнать.

— Нет, — ответил Савелий. — Лаврентию Павловичу нужна наша помощь.

Все случилось слишком быстро, и Петр Алексеевич только заметил, что надзиратель не может встать. Одной рукой он держался за грудь, вторую держал за запястье Савелий.

— Возможно, стенокардия, — заключил Савелий и отпустил руку.

— Чем я могу помочь? — взволнованно спросил редактор. Он боялся смотреть на надзирателя, потому что слышал, как часто и тяжело тот дышит. На секунду он задумался о том, виновен ли Николас в смерти Лаврентия Павловича.

— Подайте мой портфель! — скомандовал Савелий, и редактор вышел из оцепенения.

Дальше Савелий действовал сам. Сначала расстегнул мундир, затем рубашку.

— Жжет, — прохрипел Лаврентий Павлович.

Ему хотелось засунуть свою руку внутрь груди, чтобы достать тот ком, что появился и сдавливал легкие. Сердце жгло, а голова кружилась. К тому же все, что было перед ним, включая самого Савелия, плавно растекалось и тонуло в темноте.

— Знаю, — ответил Савелий, пока рылся в портфеле.

Оттуда он извлек небольшой флакон. Зубами вытащил пробку и, запрокинув Лавру голову, капнул несколько капель.

— Что это? — спросил Петр Алексеевич и сам не узнал своего голоса. От страха тот сделался писклявым.

— Спиртовой раствор с нитроглицерином. Должно помочь.

— Лечь…хочу… — выдавил Лавр.

— Нет, — оборвал его Савелий. — Сидите.

И, терпя нарастающую боль, Лавр сидел. Сначала душащая в груди жаба схватила сердце и сжала так сильно, что казалось, будто оно лопнет. Затем лицо окутал жар, словно оно оказалось прямо перед печкой.

Петр Алексеевич не мог на это смотреть. Больше всего он боялся увидеть, как лицо в свете лампы из живого обратится в мертвое и потухнут глаза надзирателя.

Но пока этого не случилось, Лаврентий Павлович дышал. При этом так часто, точно пробежал несколько километров. Иногда он морщился от нестерпимой боли и задерживал дыхание. И каждый такой раз Петр Алексеевич мысленно прощался с ним, за что себя корил.

Вот, наконец, Лавр громко выдохнул, наполнил воздухом грудь и замолчал.

Савелий и Петр Алексеевич, не сговариваясь, в тот же миг задержали дыхание вместе с ним.

Первым с явным чувством облегчения громко выдохнул околоточный надзиратель. От такого звука задрожал пол. Но с этого момента он задышал легко.

— Больше не давит, — наконец сказал Лавр. Теперь настал черед выдохнуть остальным.

— Отлично, — произнес Савелий. Он проработал врачом больше года, но впервые столкнулся со стенокардией. И вышел из этой схватки победителем.

— Ух… Вы спасли меня… Ох. — Лаврентий Павлович медленно, опираясь одной рукой на стену, встал.

— Это мой долг, — ответил Савелий и подхватил надзирателя под вторую руку.

Так они вышли из комнаты. Петр Алексеевич по пути убирал с дороги все, что могло бы помешать. Наконец Лавра усадили в кресло. На какой-то момента вся троица напрочь забыла про убийства, побег и про само существование писателя.

— Если я сейчас предложу выпить чаю, будет ли уместно? — неуверенно спросил Петр Алексеевич. Он обращался не к гостям, а именно к врачу. Не зная, может ли напиток навредить.

— Думаю, самое время, — ответил Савелий. Теперь, когда беда отступила, его руки затряслись, а лоб и спина намокли.

Он сел рядом, не сводя глаз с околоточного надзирателя. Тот выглядел гораздо лучше. А главное, дышал ровно.

Наконец, спустя час Лаврентий Павлович ушел. Правда, перед этим он взял с обоих слово, что те ни при каких обстоятельствах не станут помогать писателю. А если же он попробует связаться, то сообщат об этом городовому либо самому надзирателю. В ответ Савелий взял с Лаврентия Павловича обещание, что тот как можно скорее посетит больницу. Лавр с честным лицом пообещал.

Вот только никто своего слова не сдержал.