Петр Алексеевич постучал в тяжелую деревянную дверь с железным засовом. Никто не отозвался. Он постучал кулаком, затем повернулся спиной и дважды ударил каблуком. С той стороны прозвучал голос:

— Простите, не могу открыть — занят!

— Это я, Петр Алексеевич.

— Отлично, — ответил Николас. — Как видите, писать у меня нет никакой возможности.

Петр Алексеевич был уверен, что в этот момент писатель улыбнулся.

— Мне нужно с вами поговорить.

— В этом наши желания совпадают, но, увы, как сообщил Лаврентий Павлович, я заперт до тех пор, пока сыщики не поймают настоящего убийцу либо не докажут, что убийца я!

Околоточный цокнул. Такие ответы ему не нравились, зато Петр Алексеевич удостоверился, что писатель невиновен.

Повисла тишина. Редактор копошился в своей памяти, словно в записной книжке, надеясь среди сотни знакомых фамилий отыскать нужного человека. Того, кто способен вызволить человека из тюрьмы. Как назло, никто не приходил на ум.

Петр Алексеевич повернулся к Лавру и показал на дверь.

— Ваше благородие, только на пять минут, справиться о здравии парня да выяснить, как ему помочь.

Казалось бы, простая просьба, но Лавр заворчал, запыхтел, посмотрел сначала на редактора, затем на дверь, потом снова на редактора и опять на дверь.

Закон не позволял ему удерживать людей в комнате его рабочей квартиры. Обычно она служила для пьяниц, которых вино толкало на глупые подвиги. Тогда Лаврентий Павлович запирал их до утра, чтобы те проспались. За что не раз слышал в свой адрес проклятия и угрозы, сменяемые словами благодарности наутро.

Вот и сейчас он мог отпустить писателя. Но что, если тот виновен в убийстве? Тогда агенты сыскной полиции обязательно донесут на него начальнику полицейского управления. Хуже всего то, что разобраться в этом деле поручили унтер-офицеру Фролову, самому бестолковому из всех сыщиков. Даже в такой ситуации Фролов решил действовать со следующего дня. Ему, видите ли, нужно внимательно изучить все детали. Так что с устного разрешения Фролова Лаврентий Павлович задержал писателя до утра, когда его заберут на допрос и снимут камень с его плеч.

Петр Алексеевич мог только догадываться, о чем задумался околоточный, и в иной ситуации не стал бы отвлекать его. Но сейчас дело другое, так что редактор легонько коснулся плеча, отчего Лаврентий Павлович вздрогнул.

— Ну так как? — с осторожностью спросил Петр Алексеевич.

Околоточный ничего не ответил, а лишь вздохнул и подошел к двери.

Железным ключом он снял амбарный замок и отодвинул засов. Дверь доверил открыть редактору. Тот ухватил массивную ручку двумя руками и потянул на себя. С трудом, но она открылась.

Маленькую комнату наполнил свет.

Николас сидел на железной койке спиной к входу и пачкал мелом стену. И когда Петр Алексеевич вошел, он не обернулся, чтобы его поприветствовать.

— Пять минут, — сурово произнес Лавр и прикрыл дверь, оставив узкую линию света.

— Хорошо, — ответил Петр Алексеевич и помахал рукой.

Николас не обращал на него никакого внимания. Его испачканная мелом рука черкала на стене иероглифы, а сам он что-то бубнил под нос.

— Как же так, господин Райт, что же случилось?

Не отвлекаясь от своего занятия, Николас вкратце пересказал события дня. Закончив, он неожиданно для редактора обернулся.

— Как вы думаете, я мог бы убить человека?

Петр Алексеевич аж подпрыгнул от неожиданности. Лицо писателя казалось встревоженным, однако глаза горели огнем.

— Нет, что вы! Я верю в то, что вы невиновны! — Он сделал шаг навстречу. — Но не пойму, почему вы не сбежали?

— Почему я должен бежать, если не убивал человека, ведь именно побег вызвал бы подозрения, — удивился Николас. — К тому же я надеялся выступить свидетелем и помочь сыщикам с поимкой настоящего преступника.

— Это вы зря. Ясно же, что вы главный подозреваемый. И что теперь делать, не пойму.

— Ждать честного суда, — усмехнулся писатель.

— И сколько это займет времени?

— Если вы тревожитесь о книге, то я начну ее писать завтра. — Он указал на меловые заметки на стене. — Уже набрасываю план.

Петру Алексеевичу стало неловко оттого, что писатель метко попал в главную причину беспокойства.

— Нет, что вы, я передам издательству, что вы в беде, и, возможно, совместными усилиями нам удастся…

— Бросьте ваши фантазии, — сказав это, писатель махнул рукой. — Есть у меня просьба.

Николас посмотрел в маленькое окно, откуда в комнату все еще попадал свет. Из белого, дневного, он постепенно переходил в красный, вечерний, что значило скорое наступление ночи.

— Я слушаю, — сказал Петр Алексеевич.

— Попросите Савелия меня навестить сегодня вечером как можно скорее и передайте ему, чтобы прихватил мои писательские принадлежности.

— Принадлежности?

— Да, он поймет, и…

— Я вас обрадую, но Савелий приехал вместе со мной.

— Савелий? Он здесь? — Николас заерзал на койке, отчего та заскрипела.

— Да, но его не пустили…

Николас вскочил.

— Прошу, пусть он зайдет, мне нужно с ним переговорить. — Писатель пристально посмотрел на редактора. — Наедине.

— Сделаю, что смогу.

Петр Алексеевич поднялся, тяжело вздохнув, и подошел к двери. Трижды он постучал, дверь открылась, и показалось морщинистое лицо Лаврентия Павловича.

— Ваше благородие, разрешите врачу осмотреть писателя, что-то он выглядит худо. — В этот раз редактор не солгал, вид писателя, и правда, настораживал.

— Вечер уже, да и врачей у меня нет, так что завтра утром перед допросом его осмотрят.

— Савелий, — редактор указал на дверь, ведущую в кабинет околоточного, — тот человек, что пришел со мной, он врач. Буквально пару минут.

Околоточный почесал затылок.

— Не положено, — начал он, а потом задумался.

Что если главный подозреваемый болен? И без должного ухода не протянет до утра. Тогда Фролов всю вину повесит на него. Скажет, не выполнил должностного указания и испортил все расследование.

— Ладно, только пять минут.

Околоточный вышел и через мгновение вернулся, ведя под руку Савелия.

— Только из уважения к вам, — сказал Лавр, посмотрев редактору в глаза. Тот почтительно кивнул в ответ.

Тяжелая дверь отворилась и впустила двух посетителей. Первым вошел Савелий. Редактор остался в дверях.

— Наедине, — напомнил о своей просьбе писатель, и Петр Алексеевич скрылся за дверью.

Савелий молча подошел ближе и приложил ладонь ко лбу. Мокрый и горячий. Затем оттянул веко, открыв лопнувшие на белках сосуды. Следом взглянул на губы со следами ожогов по краям.

— Вы взялись за старое, Николай, а ведь вы обещали.

— Ничего не могу с собой поделать. — Николас вытянул дрожащие, испачканные мелом руки и поочередно коснулся носа. — Но я чувствую себя хорошо. Только мучит бессонница.

— Не обманывайте меня. — Савелий открыл писателю рот и, держа за челюсть, постарался поймать луч света. — Ваши щеки и горло обожжены. Вы зачастили со своей дурной привычкой. А ведь она сведет вас в могилу.

— Любая жизнь ведет нас в могилу.

— Не философствуйте. — Врач отошел и сложил руки на груди. — Прошлый раз мы едва вас спасли.

— Да, но сейчас другой случай, поэтому мне нужно, чтобы вы принесли мои принадлежности.

— Как вы себе это представляете? — спросил Савелий. — Вы собираетесь травить себя, когда за стенкой надзиратель? Не усугубит ли это ваше положение? Ведь вы могли совершить убийство в неадекватном состоянии. К тому же сразу легко понять, какой врач дал вам опиум.

— Вы не понимаете! — Николас подошел вплотную и заговорил тише. — Эта ночь может убить меня.

— Убить? — Савелий наморщил лоб. — Думаю, здесь вы в безопасности даже от самого себя.

— Но не от призраков прошлого.

— Снова ваши писательские бредни. Извините, но мне кажется, вам следует подумать не о прошлом, а о том, что окружает вас сейчас.

— Вы не понимаете. — Что-то кольнуло в области груди. Боль возникла и исчезла, но она была предвестником мучительного спазма, который подбирался все ближе и ждал ночи, чтобы разгуляться в полную силу. — Мне нужна ваша помощь.

— Помогите себе сами, — сказал Савелий. — Переждите ночь, и главное, дышите глубоко и спокойно. Ведь ваша проблема в вашей же голове.

— Дышать? — Николас расхохотался. — Вы превосходный друг, Савелий! В час вашей нужды я посоветую вам дышать.

Слова задели врача. Он молча развернулся и вышел.

Савелий ничего не сказал Петру Алексеевичу, так же молча прошел мимо Лавра и исчез за второй дверью.

— Что случилось? — мрачно спросил Лаврентий Павлович.

— Не знаю, — пожал плечами Петр Алексеевич.

И хотя он подслушал о проблемах писателя, но озвучивать их не стал. Боялся навредить его и без того трудному положению.

— Может, вы отпустите его под мою ответственность? — с надеждой спросил Петр Алексеевич.

— Вы человек хороший, умный, умеете расположить к себе. И признаюсь, я доверяю вам, так что не усердствуйте с этим, иначе изгадите все впечатление.

— Понял, но знаете, писатель должен получить от меня двести рублей авансу, а я слышал, в английских тюрьмах иногда отпускают за денежный залог…

— Не продолжайте, — оборвал его сладкую речь околоточный. — Последний раз предупреждаю.

— Простите, просто не знаю, как помочь другу…

— Будь это моя воля, отпустил бы грешника, — начал Лавр, — но завтра утром его повезут на допрос по решению агента сыскной полиции. Так что я хоть и представляю власть государя, но делаю это со связанными руками.

— Простите, ваше благородие, что позволил себе дурную мысль и заговорил о деньгах.

Они с удрученным видом пожали руки, и околоточный надзиратель проводил Петра Алексеевича до выхода.

Уже стоя на улице и вдыхая теплый влажный воздух, Петр Алексеевич подумал, что, и правда, чуть не совершил глупость, благо Лаврентий Павлович оказался человеком честным. Не то что он сам — несколько раз обманул государственного служащего, да еще и предложил взятку.

— Дурно на тебя влияет писатель, — строго сказал сам себе Петр Алексеевич. — Но бросать человека в беде нельзя.

Перед сном он обязательно что-нибудь придумает или вспомнит кого-нибудь из высших чинов. А пока следовало пройтись и проветрить мысли. Вот удивительно, подумал Петр Алексеевич, он сам решил прогуляться, а не ехать в кибитке. Чудеса.