В дорогу мама мне дала букет

Из ноготков и гладиолуса.

А этой твари по сю пору нет.

Опять она куда-то подевалася!

Ведь слышит, бестия, как издалёка

Бранится мать «бессовестной скотиною»

И призывает: «Клёпа! Клёпа!» —

С букетом, словно с хворостиною.

Ну, до свиданья. Рейсовый автобус

Меня повёз до станции Морозки,

Качается в букете гладиолус,

Мелькают за окном берёзки,

Бабуля рядышком уснула,

Я про берёзку думаю: бетула…

О, как привык я к белизне твоей коры

И к рыжине подкоркового слоя!

— Да! — за спиною кто-то говорит, —

Уж таковы природные условия.

— И каковы они? —

     Бабуля встрепенулась.

Мол, не спала, но вдруг проснулась.

— Они — для разума

     желательная пища,

Они — и радость наша, и беда.

Сплошные горизонты! Широтища!

А вот дороги наши — никуда!

Ни к чёрту! Хоть возьми да тресни!

И вот что интересно: если

Вдруг недород — то надо закупать.

А денег нету. В силу недорода!

Но хуже — урожай! Куда его ссыпать?

Везти в Снежанск?

Поломана дорога!

Стою среди своих товарищей, растерян,

Поскольку труд их урожаем обесценен.

Да и «кому грузить?»,

     да и «на чём возить?».

Не счесть вопросов иже с ними трудных…

Ему порой бывает выгоднее — гнить

В условиях таких паскудных! —

Кому — ему? Соображаю,

Что — урожаю.

— А вы как полагаете? — Я полагаю,

Что о предметах, мне далёких, —

     не сужу.

— Вы сходите? — спросила Пелагея

Васильевна. — По-моему, схожу.

Приехали. На станции Морозки

Встречаю Клёпу в обществе хвостатых

Вокруг неё облезлых отморозков,

Котов — неистребимых супостатов.

Ну, курва! Пшла домой! —

Стремлюсь её догнать,

Из-под кустов, из-под земли её достать,

За всё — физическим букетом

     ей воздать,

Словесною картиной угрожая

О пагубе иного урожая!