Станут наушничать матушки-зимы,

Как мы бесстыдно гуляли раздеты

Колкие цветики из древесины

Прятали как в надувные пакеты

Станут расписывать многия леты

Как затрещали степные кобылки

Как загудели пустые бутылки

Ветром наполнены словно пакеты

И натолкуют такие мешки

Торбы нашепчут такие как горы

Где я любовно снимаю вершки

Местной, татарско-украинской флоры

Счастья не слышу, одни разговоры:

Вишни сорт перший и зимние вирши.

Здесь я скажу: этот край, этот Крым,

Этот жучок на ладони умерший

Дух затаил, ну а мы говорим:

Господи, как восхитительны козы

Или занятны собачьи стада

Или бежим за букетом, куда

Плотник шипы насажал и занозы

Да. Мы бежим, обнимая друг дружку

Чтобы с каким-нибудь встретиться зверем

Фу! Отряхнувши последнюю стружку

Плотник вздохнул и опилки развеял

Вот, загляните, пожалуйста, в ящик

Видите, кустики, горы и тучи

Ваши бутылки, пакеты гудящи…

Матушки-зимы сказали: трескучи

Здесь вроде фона устроено море,

Профиль колосса в тумане долины

В мареве знойном, в тоске о повторе

Вы же искали какой-то полыни?

Нет, маяты. Или, может быть, мяты?

Или малины на лоне долины?

Матушки-зимы сказали: — Звездчаты

Эти букеты, батюшки светы

Батюшки светы сказали: — Якши

Многие леты сказали: — Як треба

Я, привереда, про ящик: — Скажи,

Господи, как понимать это кредо?

Девушка Надя ответила: — Разве

Мне неизвестно в мои-то лета,

С чем мы вошли в отделение связи?

Это посылка. Она принята.

Здесь принимаются наши пакеты

Шьются мешки, зашиваются торбы

И отсылаются Urbi et Orbi[2]

Миру салюты и Граду приветы.