Жить по условиям, конечно, ненормальным

Нас заедающей текучки, —

Где зажигалка? — хлопать по карманам

И вдруг по лбу, — сегодня день получки!

А нет получки — думать о причинах

Того, что быть имеет место. И, конечно,

О бесконечных величинах,

Больших и малых. И конечных,

Таких, как мотылёк и диплодок.

Что больше, — думать, — Космос или Бог?

Или вобще не думать. Тупо

Без ненависти и без любви

(Такая техника едва ли мне доступна)

Глядеть на третий глаз у визави

В автобусе в районе Ступино.

Или в метро на станции «Коньково»

По требованью старшего сержанта

В своих карманах рыться бестолково:

Где паспорт? В каждом — зажигалка.

Пиджак не тот, не тот режим.

И вдруг по лбу: мы все принадлежим

Текучке — жизни, речи, мысли!

Она течёт иной раз не туда:

«Всё было бы иначе, если…»

Иначе если — вспыхнула б вода.

Противна Богу огненная речка,

Угодна — даже в смысле узком

Текучка в понимании «течка»,

Иначе — был бы я моллюском

Нетеплокровным или птаком,

Скрипел бы клювом и вертел,

Как осьминог, округлым зраком,

Или, как эти,

Вставши в полный рост вороны,

Шипел бы, слал вокруг проклятья,

Раскрыв широко, как объятья,

Свои птероны.

Набросок этот, только с виду мрачный,

Изображает танец брачный

На Декабристов двух ворон.

Что меньше — Бог или нейтрон?

Где Родина, а где Отчизна?

И Божий дар — свободен ли сегодня

От наказания Господня? —

За эти детские вопросы укоризна

Отцу семейства воздаётся автоматом:

Где зажигалка?

Где? (И не ругаться матом?)

И вдруг по лбу: яичница горит!

Её возможно спутать с Божьим даром,

Работодатель в трубке говорит,

Что есть известные задержки с гонораром,

Но кризис, видимо, подох. Надейся.

Простая истина: «Когда ты не побрит,

Вставай у зеркала и брейся» —

Звучит по-издевательски хитро,

Как «отпуск», «бюллетень» и «пенсия»,

И если ты одет, «то выкини ведро»,

А если нет — «тогда оденься».

Всё в том же пиджаке и при иных режимах

Я повторяю истину простую:

Покуда я поэт, моя текучка в жилах,

Надеюсь я, не утечёт впустую,

Как брань прохожего на думские законы,

Как февралю необходимый насморк…

Пока ещё не все московские мильтоны

Мой красный прочитали паспорт.

Человек я сероокий

Бросил взгляд из-под бровей,

Если в профиль — однобокий,

Если сверху — муравей.

Был я человек-малютка,

Вырос — сделался похож

На кого-то — это шутка.

На Шекспира — это ложь.

Просто мне, как говорится,

Жизнь взаправду дорога.

Я не должен бы родиться,

С точки зрения врага.

Просто я, как все, нормальный,

Быт ругаю неуютный.

Вообще — принципиальный,

Но сейчас — сиюминутный.

Человек я не противный,

Не горчица, не сироп.

Если выпью — коллективный,

Если слишком — мизантроп.

Было. Видел в жизни всяко.

Так припомнить не пора ли,

Скажем, на Тянь-Шане яка,

Хоннекера на Урале?

Человек я небогатый,

Весь в родителя пошёл.

Безымянный мой — женатый

И прокуренный — большой.

Закона подлости никто не отменял.

Наоборот.

Он в силе. В действии опасном.

И тот же самый с маслом бутерброд

Законно упадает книзу маслом

Во исполнение допущенного зла —

Вдруг со стола.

Мне эта неудача оттого противна,

Что легитимна!

Но я, дитю подобно, не запла́чу,

Увидев в перспективе безнадежной,

В силу закона подлости, удачу

Противоправной и мятежной.

Обидно. Ближнего любить

Как самого себя — и быть страдальцем.

Всего делов-то:

     бутерброд к столу прибить…

Так нет: кувалдою по пальцам!

Мне Бог велел на музыке играть.

А вот природа в слухе отказала.

Она мне в ухо правое задула

Комок дикорастущей ваты.

Господь ревёт: «Играй же, не ломайся,

В блок-флейты дуй, в бамбуковые палки,

Всю вату вон из уха выдувай!

А ты, Натура, сядь в его концерт!»

Неловко мне с дикорастущей ватой,

Напоминаю, в правом ухе,

На публике, по-разному предвзятой,

Играть в своём, подчёркиваю, духе.

Воображаемая стрелка

Блестящий сдвинула предмет.

И — покачнулся табурет,

И на пол грохнулась тарелка.

Я так подумал им в ответ,

Исполнен мистикою мелкой:

Мечта тарелки — табурет,

А тот тоскует о тарелке.

О, как же я посмел, двуличный,

Но человек по самой сути,

Мечтою с мебелью делиться,

Предмет её найдя в посуде?

Нашёл, задел и на лету,

Пока скользит столовый нож

Вдоль рукава и за плиту,

Сам на кого-то не похож,

Явился раненый мужчина,

На нём фуражка, серый плащ,

Он следствие, а вон причина —

Там за плитою нож блестящ.

Я табурет подвинул павший,

Налил в тарелку молока.

— Наверно, скоро будут наши?

Где наша рать недалека?

Где наша сгинула вражина?

Терпеть нам суждено доколь?

Спасибо, мама покрошила

Ему за ворот: хлеб да соль.

О гимне с раннего утра

Поёт мне божеская птица:

Играет гимн — вставать пора,

Играет гимн — пора ложиться.

Два раза в день в урочный срок

Для счастья вашего и блага

Играет гимн — очнись, сурок,

Играет гимн — усни, трудяга.

Он мощно входит в каждый дом,

Как танк в атаку лобовую.

Играет — сволочи, подъём!

Играет — все на боковую!

Я сотую сменил кровать,

Но мне всё тот же голос снится:

Играет гимн — давай вставать,

Играет гимн — давай ложиться!

Им бы давно разделиться пора.

Как вариант, на «Фили» и «Динамо».

Но Кате нужна кой-какая опора,

А Маше — мама.

Мамино платье из панбархата

Маша надела, а Катя насупилась.

Катя треску пластала, порезалась,

А Маша с гулянки брюхатая.

Рыбьего сока из пальца сестры

Выпила Маша и протрезвела.

Видишь, как обе состарились?

Разве

Хватит им денег и хватит забот?

Хватит. Они улыбаются.

К празднику бывших друзей позовут,

Торт испекут. Кулебяку.

Хозяин взял Наталью в женщины,

И с нею — женского мурлыку.

Он, в их постеленку положенный,

Лизал какую-нибудь руку.

Взяла Наталья в мужики

Соседа, Паршина Василия,

Хоть ей не очень-то ужимки

Такой свекрови «се ля ви».

Мать мужика, — а что я — кукла? —

Покуривала «Ароматные».

— Ваш кот во сне, как чёрт, мяукал.

Амбре. Вы понимаете?

А для Наташи едкий дым

Был чем-то вроде наказания.

Но вскоре каждый стал своим.

Как чёрт

У нового хозяина.

Сорвали суки домофон

От скуки или ради цветметалла.

Трендит, бывало, среди ночи он,

Чтоб жить жильцам не показалось мало.

Жму 27, а получаю 7.

Из домофона мне кричит семёрка,

Что я, наверно, чокнутый совсем,

Как этот домофон, всех доведу до морга.

Жму 27, а получаю 2.

Из домофона двойка вопрошает,

Откуда, мол, такая голова

Растёт — живущему мешает?

Жму 27. Её и получаю.

Я там живу. И потому не отвечаю,

Жильцам рассерженным подобно,

Так истерично и так злобно.

Сказала баба Ванга мне: «Сынок,

Лук репчат ешь и ешь чеснок

Для внешнего и внутреннего зрения.

Власть не дразни, ты ей не раб,

Дым не кури, не слушай баб

Для внешнего и внутреннего зрения.

Будь здрав. Страстями не болей,

Лжи не скажи, вина не пей

По своему́, теперь уж, усмотрению».

Дочка, пальцем в небо тыча,

Вопрошает, изумлённая:

Это бездна наша личная

Или с кем-то поделённая?

Знаю. У авторитета,

Чьи таланты разумеются,

Тут покамест нет ответа,

Но зато всегда имеются

Личные песни

Об общей бездне.

Под ёлкою мне голос был тревожный,

Когда нагнулся я, грибник неудержимый:

«Поверьте, я опёнок ложный.

Вы понимаете? Не лживый!»

В башке у всяка много мечт.

Они заложены в коробку,

Как всяк положен в короб лечь,

Горе воздев свою бородку.

На Бога всяк надежду положил,

А Бог — на всяка.

Тут между ними вышла драка,

И они рассорились.

Бог стал по-прежнему — везде,

Всяк лирик стал в СССР.

От обрушения госпирамиды

Быльём поросшая примялась лебеда.

Кто вкладывал туда и не туда —

Все стали инвалиды,

Что, в общем, — не беда.

Если все.

Пришли такие грёбаные дни,

Что не уйдут без руготни.

Стоят, заразы, не желают

Идти куда их посылают.

А ты им, грёбаным, соври,

Что ты как друг их не неволишь,

Сказав:

«А кстати, не махнуть ли нам на три

Каких-то буковки всего лишь?»

Невозможная в обтяжку

Дама, склонная к избытку,

Ляжкой чиркает об ляжку,

Лыткой стукает об лытку.

К ней, чрезмерной, чувство клонится,

К полноте сердечко жмётся.

И от стука не разломится,

Но от трения зажжется!

Я в году двухтысячном,

Лет трёх примерно без,

Где-то под Мытищами

Углубился в лес.

Утречко студёное.

Для подъёма сил

Я сел на пень. Варёное

Яичко откусил.

Откусил — и солнышко

Восстало наверху.

Опрокинув горлышко,

Я упал во мху.

Зелень-белень, крошево,

Кашка, клеверок

И всего хорошего

Много между строк.

Между строк, что брошены

Покрываться мхом.

Мхом всего хорошего

Обо всём плохом.