В первый раз я встретился с Юрием Васильевичем Яковлевым в 1958 году — на съёмках фильма «Необыкновенное лето» по К. Федину (режиссёр В. Басов). Юрий Васильевич играл поручика Дибича. При мне поручик Дибич падал в обморок, как впоследствии — через год — упадёт и князь Мышкин, в исполнении того же Юрия Васильевича в фильме «Идиот» Пырьева. Они похожи — если вглядеться: поручик и князь. Я был сыном купца.

В следующий раз я встретился с Юрием Васильевичем, когда он уже отснялся в «Идиоте», — на телевизионной постановке по мотивам Василенко «Волшебная шкатулка». Юрий Васильевич играл весёлого бродягу, а я — трактирного слугу. Бывало, Юрий Васильевич любезно развозил нас на своём синем «Москвиче» по домам — с репетиций на Журавлёвке, где находился Телевизионный театр (затем — ДК Электролампового завода). Разумеется, тракты и эфир проходили в Телецентре на Шаболовке — с Шуховской башней. Премьера была назначена на красный день календаря — 7 ноября, сразу после трансляции с Красной площади.

Помню, Юрий Васильевич всё время ругал актёрскую профессию. Мне — запрещал быть актёром, а сам — жалел, что сделался таковым. «Наверное, шутит, — думал я, — шутит в духе своего героя — балагура и фокусника». «Гамма дуэ, капро фуэ, граммофон фон брит-тва!» — вот что я запомнил из его текста.

Однажды я спросил у Юрия Васильевича:

— А как вам понравилась «Обнажённая со скрипкой»? — спектакль Театра Сатиры, вчера показывали по телику.

— Тут у меня нет слов, — строго сказал Юрий Васильевич, — нет слов, когда я слышу «Обнажённую со скрипкой», звучащую из уст шестиклассника!

Нет, точно не шутил — сколько бы я ни пытался разглядеть в его лице лёгкую «лукавинку», знакомую мне по нашей общей работе на камеру, — пристыдил уничижительно.

А ведь я и без Юрия Васильевича не собирался быть актёром, только — художником. И ещё: «Наверное, тогда, — сообразил я сейчас, 56 лет спустя, — Юрий Васильевич того спектакля не видел. Потому что там „обнажённой со скрипкой“ называлась авангардистская картина, где не было ничего такого, а была — эх, ну почему я сразу так ему не сказал — сплошная геометрия…»