Моими самыми ранними песенными впечатлениями были патефонные песни Вертинского и Лещенко, апологетов мещанства: один — кабацкого, другой — салонного. «А до войны они были запрещены, — говорила мама, — за них сажали!»

Кто сажал? Теперь знаю — апологеты сталинского ампира. Сам же Сталин, говорят, втайне от общественности любил слушать обоих, одного из них — особенно.

До сих пор помню их песни наизусть. И «Дуня, люблю твои блины!», и «влюблённо-бледные нарциссы и лакфиоль». Что такое лакфиоль, я тогда не знал. Да и зачем? И так всё было понятно. Теперь знаю: красно-жёлтая фиалка.

Ну и: «Рысью марш! — команда подана. Слышен шашек перезвон…»

Сейчас, когда по телефону иногда говорят: «Пока, до созвона! — или — перезвона!» я понимаю сказанное именно в том, вертинском духе — маршевом (легко и бодро). И появление «лилового негра», который подаёт манто, я понимал правильно: как страшную трагедию.

Потом я узнал, что в этом месте Маяковский смеялся: «Еловый негр!»

Ещё я узнал о том, что Вертинский как попсовый певец грубо задвинул в тень некоторых поэтов Серебряного века. Кто так мог сказать?!

Лиловый нэгр!

В кругу моих школьных друзей, впоследствии расширенном за счёт новых друзей — из художественных вузов, и в первую очередь из Архитектурного института, — застольное пение было делом привычным. Пели советские песни, в основном довоенные и послевоенные; слушали записи Окуджавы, Кима, Галича, Высоцкого, пели вместе с ними. В этой застольно-песенной обстановке и возникло желание спеть свои собственные, «личные песни — об общей бездне».

К тому времени я уже сочинил одну песню — «Пишет вам Маевский, пишет вам Журавский». О вводе войск в Чехословакию. Песня оказалась подражательной — в духе Высоцкого, да и певец из меня был — так себе. А вот Липский хорошо играл на гитаре и пел хорошо: «Свеча горела на столе, свеча горела». «А ты попробуй, — сказал я однажды Липскому, — спеть что-нибудь своими словами. То есть — моими». Вот мы и попробовали. Не верится, что с тех пор прошло 43 года.

Признаюсь, что мне, автору слов, слушать эти песни трудно. По причине невозможности исправить многие слова. Ибо из песни, как говорится, их уже не выкинешь. Поэтому-то я и предпочитаю к этим песням не возвращаться. Невыносимо выслушивать сотню плохих строчек, чтобы выслушать затем несколько хороших. Каких? Ну, например:

Или:

Не помню, чтобы мы за столом пели хором Дилона, Битлов (кроме «Yellow Submarin») или Саймона с Гарфанкелем (Гарфункелем — так мы его дразнили). Хотя их песни также вдохновляли нас на сочинительство. И — песни Рахманинова, например «Песня разочарованного». У нас — «Песня разочарованного идиота». И — песни Мусоргского. В одной нашей песне про Мусоргского пелось: «По нему всему видать, что, видно, это — очень скромный человек» (Модест). Затем: «По его лицу видать, что, видно, это — очень грустный человек» (портрет кисти Репина). И: «По его глазам видать, что, видно, это — очень страшный человек» («Песни и пляски смерти»).

Нашему совместному сочинительству сопутствовала территориальная близость Сретенки Липского и моей Неглинки. И — родственная служба наших родителей.

Наши с Андреем отцы были кадровыми военными, прошедшими всю Великую Отечественную войну и в частности — Финскую, где мой отец был танкистом, а дядя Женя Липский — автоматчиком в белом маскхалате. Не исключено, что их пути пересекались — там, в Финляндии, в 39-м.

Однажды я предложил дяде Жене такую гипотетическую картинку: дядя Женя вместе с другими, такими же, как он, автоматчиками, бежит на лыжах вслед за нашим танком.

— Ребята! — умоляюще кричит дядя Женя танкистам, и в их числе — моему отцу, водителю танка. — Возьмите нас на борт! Ну что вам стоит?!

— Беги, беги! — отвечает мой отец. — Нельзя, чтобы пехота наши смотровые щели загораживала!

Дядя Женя сказал, что тогда, в Финляндии, всё было с точностью до наоборот: автоматчики бежали прочь от наших танков, потому что танки горели и трещали, как «сухие ёлки»!

Как-то пришлось мне бежать на лыжах вместе с дядей Женей и Андреем Липскими — по заснеженным просторам пансионата «Клязьма». Бегу, чувствую, что не моё это дело — лыжи. А те — Липские — ну точно как автоматчики в Финляндии. Несутся как угорелые.

Несмотря на то что певцом я был никудышным, однажды мне всё-таки пришлось спеть на широкой публике — по замыслу режиссёра Юрия Степановича Чулюкина («Девчата», «Неподдающиеся», «Королевская регата»).

Тогда (в 1963 году) я играл в его телевизионном спектакле «Волшебная шкатулка» по мотивам повести Короленко «Дети подземелья». Трактирный мальчик за мытьём посуды поёт о своей безрадостной участи. Спектакль шёл в прямом эфире, но пел я под фонограмму — свою же собственную. Песня записывалась на Пятницкой, в Центральном доме звукозаписи. Автор слов — Ю. Чулюкин, композитор — А. Островский («А у нас во дворе»). Он же, Аркадий Ильич Островский, дирижировал оркестром и одновременно играл на рояле и в особо лирических местах — на клавесине. Я пел: «На дворе бывает дождик, и теплее жить в дому. Очень плохо, очень плохо человеку одному». Среди прочих запомнилась строчка: «Изловить бы мне синицу — не отдал бы никому!» Ну и припев: «Очень плохо, очень плохо…» Песня замолкает — в трактир входит роскошный бродяга (артист Яковлев), весёлый фокусник…

До сих пор пребываю в ужасе от этой экзотики: в 1987 году Юрий Степанович Чулюкин трагически погиб без объяснённых обстоятельств — в Мапуту, в Мозамбике.

Вспоминаю домашний театр на квартире у художников Димы Константинова и Лены Андреевой. Игралась пьеса «Репа» моего сочинения. Липский как действующее лицо («Пёс») поёт: «Репа — источник жизни и света, репа — метафора гроба и склепа! Репа — сжигает сердце дотла, у Репы — мохнатая сверху ботва!»

«Пёс» и «песня» — эти слова мне давно хотелось соединить в каком-нибудь литературном виде, подчеркнув их поэтическое родство. От таковой затеи остался один лишь мой рисунок на папке с песенными текстами: пёс воет на луну. Похожий по сюжету рисунок я наблюдал на крышке нашего трофейного патефона «Victor» — у граммофонного раструба сидит пёс, слушающий голос, оттуда исходящий. «His Master’s Voice».

До 1988 года песни исполнялись в домах друзей, в мастерских художников и однажды — на сцене Правления Союза художников СССР на Гоголевском бульваре. Затем, уже в составе поэтической группы «Альманах», наши песни вышли на широкий простор всамделишных театральных площадок — Театра им. Пушкина, ДК Зуева и Театра кукол на Спартаковской.

Об их ненамеренной театральности скажу, что да, во многих песнях имеются свои кулисы, задник, вертящаяся сцена и dues ex machine.

Некоторые песни после долгой над ними работы выкидывались в мусорную корзину. Оттуда, из этой корзины, до меня до сих пор доносится одна, самая навязчивая и ненавистная мне строчка: «Меня пугают все мои знакомые: — Нас одолеют скоро насекомые!» И — к сожалению, строчка, актуальная до сих пор: «И даже тот, кого не понимают, при встрече мне руки не подаёт».

Наша первая песня была написана в 1970 году, а последняя — в 1988-м. Получается так, что возникли эти песни в период безнадёжного застоя, а иссякли в разгар перестройки, дарующей надежды.

Не нравится мне такая зависимость.

«Но Бог судил иное».