Благосклонно глядя на себя в зеркало и пританцовывая, Шумилин ездил по щекам трескучей электрической бритвой. Выпадают редкие дни, когда чувствуешь себя победителем жизни, сегодня у него был именно такой день: он даже проснулся с ощущением легкости, чего с ним давно уже не случалось.
Весь вчерашний день здорово напоминал счастливую концовку плохого детектива: примчавшийся по звонку инспектор Мансуров опросил бармена и нескольких ребят, постоянно пасшихся, чуть не ночевавших в дискотеке, заверил райкомовцев, что остальное — вопрос техники, и обещал позвонить утром. Прощаясь, он пожимал руку первого секретаря с каким-то особенным уважением.
Шумилин пошел провожать Таню домой. Несколько раз им встречались дружинники; некоторые оперотрядники узнавали первого секретаря и поглядывали на него с тем выражением, какое бывает у детей, вдруг выяснивших во время турпохода, что учительница тоже очень любит сладкое и до смерти боится лягушек.
Потом они сидели на широкой и низкой скамье, передвинутой кем-то с автобусной остановки в глубь заросшего, почти поленовского дворика. Шумилин вновь и вновь рассказывал Тане о происшествии в райкоме, не переставая изумляться, что кубок отыскал именно он.
— А если бы эта Аня не вспомнила про цветы? Представляете? Дарите девушкам цветы!
— Представляю, — отозвалась Таня и добавила: — А ребята мне чем-то понравились, хотя я с ними и не согласна. Но ведь Андрея вы только переспорили, а не переубедили. Правда, половина его слов — всего лишь мальчишеское высокомерие; вспомните себя в его возрасте.
— Я помню. Но есть разница: когда мне в восемнадцать лет что-нибудь не нравилось, я — наивно, конечно, — но рвался переделывать, а не хныкал, почему мне не сделали того и не приготовили этого!
— А может, в чем-то они правы? Может быть, их тоже нужно выслушать и понять? Знаете, я скажу банальность, но у врачей есть клятва Гиппократа — это потому, что от них зависят жизни. Но не только ведь от медицины люди зависят…
— Вот так, да? Срочно введем клятву комсомольского работника! А первой заповедью тоже будет: «Не вреди!» — Шумилин шуткой попытался вернуться в прежнее русло, и замолчал, а продолжил совершенно серьезно, словно совсем другой разговор: — Вот вы говорите, мы делаем что-то не так, но разве у вас — если так уж нравятся медицинские параллели — достаточно заглянуть в справочник лекарств, и все будут здоровы? Эти Андрей и Аня — ребята неплохие, но они, возможно, потрудней даже тех, кто в райком забрался…
— А что будет тем, когда их найдут?
— Плохо будет. Статьи я не помню — надо у Мансурова спросить.
— А от вас это будет зависеть?
— Все, что зависело от меня, я сделал.
— Всё? Я думала, вы добрее.
— Что ж поделаешь…
— Наверное, ничего. Я замечала, когда врачи становятся большими руководителями, обычно это отражается на их пациентах. За все приходится платить. Я слышала, вас в горком приглашают?
— Приглашают в гости. Работу в горкоме мне пока никто не предлагал. А за свою карьеру — вас не смущает такое слово? — я расплачиваюсь собой… Понимаете, собой, а не другими. Вот так!
Шумилин встал, закурил, и они молча пошли домой. У самых дверей Таня остановилась, внимательно и удивленно посмотрела ему в глаза, а потом, улыбнувшись, протянула руку.
Они договорились созвониться и увидеться.
…Шумилин добрился, струей одеколона, как из маленького огнетушителя, немного остудил жар воспоминаний, затем долго одевался перед зеркалом и натер себе шею, подбирая галстук, а когда выглянул в окно, обнаружил, что водитель подал машину с редкой пунктуальностью. Прыгая через ступеньку и легкомысленно размахивая кейсом, первый секретарь выпорхнул на улицу и, ослепленный солнцем, остановился, дожидаясь, пока рассеются синие пятна перед глазами.
— Какого человека катаю! — уважительно покачал головой Ашот, открывая перед начальством дверь «Волги», не пожарной, как обычно, а блистательно-черной, с розовыми занавесочками.
— А где наша машина? — полюбопытствовал Шумилин, усаживаясь.
— Коробка полетела. Начальник колонны плакал, когда этого орла давал… Слушай, а как ты его нашел?
— Кого?
— Ладно, не притворяйся! Бокал этот…
— А-а, кубок! В общем, случайно…
— Э-з, не надо своим ребятам-то вкручивать!
— Понимаешь, Ашот, — задумчиво начал первый секретарь, — у умного человека, кроме переднего стекла, еще зеркало заднего вида должно быть…
Они так громко захохотали, что гаишник, стерегущий перекресток, долго всматривался в номер их «Волги».
Приехав в райком, Шумилин назначил планерку на одиннадцать часов, передал черный футляр с печатью Комиссаровой и помчался на стройку.
Проспект, переходящий в шоссе, пролетели мгновенно, потом тряслись по бетонке и наконец влипли в месиво, каковое всегда окружает место, где человек вознамерился возвести себе жилье, Ашот затормозил у плаката с надписью «Ударная комсомольская стройка Краснопролетарского района», открыл дверцу, посмотрел на землю и выходить не стал.
Шумилин вылез и по обломкам стройматериалов, как по кочкам, запрыгал к вагончикам, возле которых расселись на бревнах строители. Они курили, грелись на доходящем осеннем солнышке и давали советы таскавшим мусор стройотрядовцам:
— Да ты резче, резче носилки отпускай, а то руку вывихнешь!
Увидев в окно подкатившую «волгу», бригадир вышел из вагончика:
— Николай Петрович! Из отпуска — и прямо к нам! А мы уже штукатурим!..
— А почему только наши бойцы работают?
— У нас, как у Райкина: раствор — йок, сижу курю. А у бойцов — энтузиазм молодых!
— Вот так, да?! Тогда придется позвонить в трест и узнать, почему потери рабочего времени должны покрываться за счет энтузиазма молодых… На субботу и воскресенье я к вам сам с активом приеду. Ждите.
Шумилин обошел холодные, пахнущие свежим цементом коридоры почти готового здания, взглядом старого стройотрядовского волка засек парочку «расцветающих» дверных проемов, переговорил со знакомыми ребятами и, уже подходя к машине, увидел, как бригадир размахивает руками и поднимает с бревен свою гвардию. По пути в город им встретилась машина с раствором — значит, в трест можно не звонить. Нет, положительно, день складывался удачно!
С дороги, из автомата, Шумилин пытался дозвониться до Тани, но телефон был занят.
Когда он в сопровождении Ашота вошел в приемную, Аллочка внимательно посмотрела на измазанные ботинки краснопролетарского руководителя, медленно сравнила их с сияющими штиблетами шофера и наконец сообщила, что недавно звонили из РУВД.
Первый секретарь метнулся к телефону.
— Все в порядке, — спокойно доложил Мансуров, — один уже у нас.
— Ну и… Кто он? Из нашего района?
— Объясняю: Семенов Юрий Сергеевич. — В трубку было слышно, как инспектор шуршит бумагами. — 1967 года рождения, русский, учащийся десятого класса 385-й школы нашего района, проживает в нашем же районе: Нижне-Трикотажный проезд, дом 14, квартира 127. В комсомоле не состоит, инспекция по делам несовершеннолетних его, оказывается, знает, уже встречались. Семья нормальная: отец — шофер в НИИ ТД, мать — воспитательница в детском саду. Утром, когда мы зашли, спокойно собирался в школу, но — догадливый! — сразу все понял и даже удивленных глаз делать не стал…
— А второй?
— Второго пока не установили. Семенов говорит, познакомился в магазине, когда покупал портвейн, никогда его раньше не видел и потом не встречался, где живет, не знает, как зовут, не помнит. Наверное, врет, хотя все берет на себя. Сознался, что идея влезть в райком — его. Сначала собирались выпить в скверике перед райкомом, но потом Семенов заметил открытое окно и предложил продолжить в помещении — так сказать, с комфортом! В общем, цепочка, о которой я вам и говорил: безделье — выпивка — хулиганство…
— А где он сейчас?
— Отдыхает.
— Товарищ… — Шумилин быстро полистал календарь и нашел имя инспектора, — Михаил Владимирович, у нас просьба: члены бюро хотели бы поговорить с этим Семеновым, высказать ему свое отношение, может быть, для себя какие-то выводы сделать. Бюро у нас сегодня в два.
— Доставим. Только не думаю, что из разговора с ним толк выйдет. Обыкновенный хулиган! Я спрашиваю: «Зачем же вы в райкоме погром устроили?» А он: «Ничего не помню — пьяный был…»
— Привезите его, пожалуйста, к половине второго. Я сам сначала на него хочу поглядеть.
— Хорошо. Но воспитывать его нужно было раньше.
Планерка прошла быстро и слаженно. Как часто бывает в комсомоле, дело, только вчера казавшееся безнадежно проваленным, вдруг набрало силу. Сообщение о том, что в субботу и вокресенье аппарат вместе с освобожденным активом работает на стройке, восприняли без восторга, но с пониманием.
Шумилин, довольный, вернулся в кабинет и собрался пообщаться с Таней, но по прямому телефону ему позвонил осведомленный Околотков:
— Ходят слухи, что тебя Петровка в кадры забрать хочет?
— Уже заявление пишу, — отшутился Шумилин.
— Не торопись! Первый вернулся и, как утром обо всем узнал, так на тебе зациклился: «Какие люди!» — говорит. Кстати, ты этого налетчика сам-то видел или, как Шерлок Холмс, занимаешься только интеллектуальным сыском, а техническую сторону милиции оставляешь?
— Еще пока не видел, но сегодня на бюро его привезут, хочу, чтоб с ним ребята потолковали — он ведь из нашего района.
— Та-ак… Я сегодня у пищевиков на отчетно-выборной конференции, это рядом с тобой. Обязательно заеду, посижу у вас на бюро, заодно обсудим, как тебе лучше с первым на собеседовании держаться. Потом тут с телевидения вашим детдомом интересовались, режиссер должен тебе звонить. Когда сниматься будешь, не забудь причесаться. Кстати, ты с Галей помирился?
— Нет.
— А вот это зря. Ты меня понял? До встречи.
Шумилин перевел дух и связался с Ковалевским.
— Все уже знаю, — ответил Владимир Сергеевич. — Ну, вы, братцы мои, даете: сами хулиганов разводите, сами ловите. Он из какой школы?
— Из 385-й.
— И школа-то хорошая. Надо разобраться.
— Я хочу, Владимир Сергеевич, чтобы с этим Семеновым члены бюро поговорили, разобрались. Его сегодня к нам из милиции привезут, секретарь горкома Околотков будет. В два начнем.
— Директора школы пригласите обязательно! Постараюсь к вам прийти — погляжу на вашего громилу. А второго еще не нашли?
— Нет еще.
— Ну, ты уж, Николай, поднапрягись: у тебя, говорят, это хорошо получается! И вообще загляни ко мне на неделе, пора нам, как говорят в «Кинопанораме», о твоих творческих планах потолковать…
Шумилин положил трубку и, нажав кнопку селектора, попросил Комиссарову пригласить на бюро директора 385-й школы.
— Бедная Ирина Семеновна! — посочувствовала сердобольная Надя. — У них лучшая успеваемость по району…
— Ничего, — сурово ответил первый секретарь. — Теперь дисциплиной займутся.
И опять начал набирать Танин телефон, но тут, гремя развернутой газетой, в кабинет влетел Чесноков!.
— Командир! Слава когтистой лапой стучится в дверь!
— Вот так, да? — заинтересовался Шумилин и, положив трубку, расправил газетный лист на столе.
Большая, хорошо пропечатавшаяся фотография на первой полосе изображала заседание Краснопролетарского бюро: подретушированный первый секретарь неподвижно уставился на Бутенина и, что-то объясняя, фехтовальным движением направил ему в грудь авторучку. Речь, помнится, шла о своевременной сдаче взносов. Члены бюро старательно демонстрировали внимание. Сбоку, ломая все представления о времени и пространстве, прилепился Чесноков, действительно очень хорошо получившийся на фотографии.
Шумилин вздохнул и позвонил Липарскому.
— Видал? — победно спросил тот.
— Видал. Спасибо. Парню твоему все оформили. А кстати, вам нужен острый материал о работе с подростками?
— Острый материал всегда нужен, но только такой, чтобы не проколоться…
— Мы сегодня на бюро будем с одним несовершеннолетним беседовать…
— С тем самым?
— С тем самым.
— Ну, ты отважен, старик! Это надо бы с главным переговорить. А впрочем… нас ведь Шпартко курирует. Ты меня понимаешь? А?! Придет корреспондент. Обнимаю. Отбой четыре нуля…
Закончив разговор, Шумилин глянул на Чеснокова и подумал, что он чем-то похож на Липарского — умеет решать вопросы, как говорят в комсомоле. Заворг стоял потупившись, заранее приготовившись к поощрению.
«А ведь и правда: удачно получилось», — с досадой подумал первый секретарь, а вслух спросил:
— Как там у нас с явкой на бюро? Смотри, Околотков приедет, и Владимир Сергеевич обещал…
— Ковалевский?! Вот это да! Гора идет к Магомету…
— Ладно, потом будешь острить. Пусть в комнатах приберутся и не курят. В коридоре надо промести, и чтоб около сектора учета хвоста не было!
— Понял, командир! За кворум не бойся: с такой повесткой дня у нас аншлаг будет! Первый раз за два года олимпийского чемпиона Колупаева увидишь. Я просил его с золотой медалью на шее прийти. Шучу. Еще звонили из Краснопролетарского универмага — есть серые финские костюмы, пятые роста! Такое бывает раз в сто лет. Я беру. Твой размер прихватить?
— Я подумаю, — ответил он Чеснокову.
— Если покупатель станет думать, ему носить будет нечего, хватать нужно, а не думать! И потом думай не думай, сто восемьдесят рублей — не деньги!
— Ладно, пойдем в конце дня, примерим…
— Может, ты еще в список запишешься, недельку на переклички походишь, а потом сутки в очереди постоишь? Эх, Николай Петрович, не умеешь ты своими правами и обязанностями пользоваться. Или не хочешь пока? Шучу.
Олег ушел, а Шумилин связался с Майонезным заводом. Лешутина убеждать по поводу кандидатуры нового секретаря не пришлось.
— Пусть поработает, — согласился он. — Что нужно делать, Бареев знает, сам на собрании об этом кричал. Я-то — «за», но, по-моему, Головко уже успел директора накрутить.
— Вот так, да? А на месте директор?
— В министерство уехал. Там он на месте.
— Ну, ничего, с ним мы договоримся.
— Договоритесь. Он у нас тоже на повышение идет…
«Все всё знают! Парапсихология какая-то!» — удивлялся Шумилин, набирая номер комитета комсомола педагогического института.
— Послушай, Сергей, — спросил он у Заяшникова, — кто у нас секретарь на инфаке?
— Медковский. А что?
— Смену планируете в этом году?
— Нет. А что?
— Пусть он ко мне послезавтра в четыре часа подойдет.
— Что-нибудь случилось?
— Пока нет. А ты-то сам доволен, как у тебя инфак работает?
— В общим не очень. А что?
— Ничего. Я с ним хочу в общем поговорить. Не опаздывай на бюро!
— Не опоздаю. У нас уже весь комитет знает, подробностей ждут! Николай Петрович, а можно тебе задать один вопрос, нескромный?
— Если по поводу моего перехода, то ты про это лучше меня знаешь. Вот так-то!
Посмотрев на часы, Шумилин помчался обедать и весь взмок, отшучиваясь от добродушных, насмешливых и злых поздравлений с большой служебно-розыскной победой. Даже девчонки на раздаче смотрели на него восторженными глазами и выбирали кусочки получше.
Ровно в половине второго он вернулся в райком и узнал от взволнованной Аллочки, что звонили из Тынды.
— Кононенко?
— Виктор Иванович! — подтвердила она. — Спрашивал, как у нас дела!
— Ну, и что ты ответила?
— Ответила — «нормально»: вы же предупреждали…
— А телефон свой он оставил?
— Нет, сказал, еще будет звонить…
«Как дела? Как дела?!» — сокрушался Шумилин, заходя в кабинет. — Тут не дела, а целое дело — уголовное!»
Следом в комнату вошла Аллочка и, прикрыв за собой дверь, сообщила, что по телефону Николая Петровича еще спрашивал женский голос.
— Она просила что-нибудь передать? — забеспокоился Шумилин, вспомнив, что так и не поговорил с Таней.
— Нет. Сказала, будет дозваниваться. По-моему, это ваша жена! — скромно добавила секретарша, но по интонации стало ясно, что своеобразие личной жизни руководителя известно ей до мелочей. «Значит, в самом деле решила разводиться, — рассуждал первый секретарь, наблюдая, как к райкому подруливает патрульная машина. — Ну и ладно. А в общем-то странно…»
Звонок действительно был неожиданным, потому что с тех пор, как они разъехались, Галя ни разу не воспользовалась служебным телефоном мужа…
Семенова привезли Мансуров и незнакомый сержант милиции.
На пороге кабинета, озираясь, парень остановился.
— Что, знакомые места? — с суровой насмешливостью поинтересовался Шумилин. — Проходи, побеседуем…
Семенова усадили перед столом-аэродромом, а инспектор с сержантом сели на стулья, расставленные возле стены.
Не зная, с чего начать, первый секретарь разглядывал пойманного с его помощью хулигана. Какой там школьник! Перед ним, откинувшись на стуле, сидел здоровенный мужик, зачем-то одетый в ученическую форму. Широкое темное лицо, бритый наждачный подбородок, равнодушные до наглости глаза и большие красные руки, замком сцепленные между колен. Рубашка расстегнута, и на груди видны густые черные волосы. Акселерат чертов!
Но все-таки по движениям, посадке было заметно, что парень еще не привык к своему стремительно повзрослевшему телу. Так не сразу свыкаются с новым костюмом.
Да и вызывающее спокойствие, если приглядеться, было ненастоящим.
Сначала обличительно настроившийся Шумилин ничего этого не заметил.
— Рубашку застегни, — тихо потребовал он. — Ты все-таки находишься в районном комитете комсомола.
— Для него это не аргумент, — усмехнулся Мансуров.
Парень застегнулся и выжидательно выпрямился на стуле.
— Вот что, Семенов, — медленно и грозно начал Шумилин. — За свое преступление, да-да, именно преступление, ты ответишь по закону, но сегодня тебе придется отвечать перед членами бюро, перед работниками аппарата, перед всеми краснопролетарцами, на которых ты бросил тень своей выходкой. Пригласили мы и директора твоей школы — школу, Семенов, ты тоже опозорил! А сейчас скажи мне — я просто хочу твою логику понять! — почему тебе взбрело лезть именно в райком? Только потому, что было окно открыто, или есть другая причина?
— Нет.
— Вот так, да! Значит, увидел открытое окно и захотел посмотреть?
— Захотел, — угрюмо ответил парень.
— Ну, если ты такой любознательный, мог бы и днем через дверь зайти!
— Я не комсомолец.
— Как же так случилось? — с ехидной участливостью спросил Шумилин.
— Не приняли.
— И правильно сделали — ты бы тогда в райком каждый день стал лазать, может, и ко мне заглянул бы: я иногда допоздна засиживаюсь.
— А я к вам уже заглядывал.
— Что ты говоришь? По какому же вопросу, можно узнать?
— По личному.
«Я же предупреждал вас: наглец он!» — взглядом подтвердил инспектор свои утренние слова.
— Что-то я не припоминаю нашу встречу. Это когда было? — с иронией уточнил краснопролетарский руководитель.
Семенов пожал плечами.
— Молчать проще всего, ты лучше напомни, — встревожился Шумилин.
— А зачем? Вы же опять забудете…
— Не морочь людям головы! — по-милицейски повысил голос Мансуров. — Спрашивают тебя — отвечай!
Но настырный парень безмолвно разглядывал в окне тополиную ветку. Капитан тем временем с раздражением барабанил по коленям пальцами. Сержант недоуменно смотрел на прикрепленный к стене мамонтовый бивень, подаренный райкому подшефными полярниками. А первый секретарь натужно вспоминал.
Людская память обладает двумя качествами: человек может забыть очень многое, и вместе с тем он никогда ничего не забывает. Если захотеть, можно вспомнить все, любую мелочь: например, какого цвета были глаза у пассажира, который в позапрошлом году в одном купе с тобой ехал на юг. Конечно, при условии, что ты заглядывал ему в глаза.
И Шумилин вспомнил.