Человеческие общности, являющиеся структурными единицами общества, скрепляются прежде всего общими ценностями и нормами. Общество собирается на определенной мировоззренческой матрице. Важную часть этой матрицы составляет система нравственных ценностей, она находится в ядре мировоззрения. В системе нравственных ценностей всегда есть подвижная часть, легко поддающаяся изменению и влиянию, а есть устойчивая часть, которую очень трудно изменить. То есть это система, в целом развивающаяся, она меняется, и можно влиять на направление этих изменений и их скорость.

Если чья-то нравственность противоречит нашим представлениям о добре и зле, мы называем это безнравственным, или аморальным. Но это метафора. Если мы рассуждаем беспристрастно, как инженеры о машине, мы должны говорить о том, какова нравственность того или иного человека или общности в тот или иной момент.

Нет общества с какой-то единой тоталитарной нравственностью. Тоталитарные периоды морального единства бывают почти в любом государстве, но это короткие периоды. Невозможно общество загнать в тоталитарную систему, если оно не ощущает какой-то страшной угрозы или не преследует колоссальной по значимости цели, которая всех объединяет и на время подавляет всякое инакомыслие. Когда тоталитаризм выполнил свою задачу (скажем, война закончилась, цель восстановления страны после бедствия достигнута), выходят на сцену диссиденты, опять начинается борьба разных нравственных систем в одном обществе.

То есть каждое общество – это арена постоянной борьбы разных нравственных ценностей. Государство стремится найти если не консенсус и мир, то добиться перемирия, найти соглашение, компромисс между разными нравственными системами.

Поэтому для каждого важно знать, какие нравственные системы борются в стране и в какой из этих систем он чувствует себя правильно, в согласии со своей совестью. Если угроза нашей нравственности исходит от каких-то политических или социальных сил, то она, как любая угроза, должна встречать активную реакцию: надо бороться или убегать, прятаться или соглашаться, притворяться и т. д. Это уже вопрос тактики. Но эту карту, это представление о системах, которые борются в данный момент времени, и о том, какая из них сейчас побеждает, непременно должен иметь каждый ответственный человек. Тем более что любая нравственная платформа подвижна, на нее можно воздействовать, оказывать давление, с ней можно бороться, что-то сдвигать.

Государство должно следовать определенным нравственным принципам, и в то же время оно должно быть эффективно в управлении, в решении задач, которые на него возлагаются. Для народа важно, чтобы руководство выполняло обе эти функции. Бывают нравственные правители, которые ничего не могут сделать и доводят страну и народ до катастрофы. В истории каждого государства есть моменты, когда правители ради эффективности на какое-то время идут против той нравственности, которую они исповедуют.

Здесь для политиков и органов управления есть сложная методологическая проблема. При осмыслении вариантов решений приходится постоянно находить баланс между несоизмеримыми ценностями. Есть ситуации, в которых «не существует пристойного, честного и адекватного решения», и это не зависит от воли или наклонностей человека, принимающего решение.

Очень часто даже в рамках одной культуры несоизмеримость ценностей двух субкультур (социальных групп) принимает характер антагонизма, так что нет возможности договориться и прийти к согласию. Происходят даже гражданские войны на уничтожение носителей иных ценностей.

Эту проблему в ходе реформ в России игнорировали. Так, например, ценность свободы ставилась неизмеримо выше ценности равенства, так что возобладал социал-дарвинизм. Ценность экономической эффективности ставилась неизмеримо выше ценности социальной справедливости и безопасности. Социальная справедливость как ограничение для социальной инженерии была отброшена, но вместе с этим рухнула и экономическая эффективность.

Вот суждения крупного либерального философа Дж. Грея: «Рационалистическая и универсалистская традиция либеральной политической философии, как и остальная часть проекта Просвещения, села на мель, столкнувшись с рифами плюрализма ценностей, утверждающего, что ценности, воплощенные в различных способах жизни и человеческой идентичности, и даже в пределах одного и того же способа жизни и идентичности, могут быть рационально несоизмеримыми…

Несоизмеримость не свидетельствует о несовершенстве ни нашего миропонимания, ни мира, скорее, она указывает на непоследовательность идеи совершенства… Несоизмеримыми могут стать блага, которые в принципе сочетаются друг с другом; такая ситуация означает, что эти блага не поддаются сочетанию каким-то наилучшим образом. Несоизмеримость может относиться к благам, которые в принципе не сочетаются друг с другом, или же к тем, что по своей природе не могут быть реализованы одновременно, в таком случае следует сделать вывод, что не существует их “правильной” иерархии.

Как бы то ни было, она означает ограничение рационального выбора и возможность радикального выбора – выбора, который не основан и не может быть основанным на разуме, но состоит в принятии решения или обязательства, не имеющего обоснования. В наибольшей мере понятие несоизмеримости применимо к благам, в принципе несовместимым друг с другом. Такая несоизмеримость может иметь место, если – в противоположность учению Аристотеля о гармонии добродетелей – одно благо или достоинство вытесняет другое» [1].

В формуле легитимности власти есть такая часть: «легитимность – это убежденность большинства общества в том, что данная власть обеспечивает спасение страны, что эта власть сохраняет главные ее ценности». Результат перестройки и реформы в социально-психологическом плане заключается в нанесении народу культурной травмы. Это понятие определяют как «насильственное, неожиданное, репрессивное внедрение ценностей, остро противоречащих традиционным обычаям и ценностным шкалам».

По мнению П.А. Сорокина, в нормальные (бескризисные) периоды нравственность большинства находится в усредненном состоянии – большинство «ни слишком греховно или нерелигиозно, ни слишком свято и религиозно». Однако в периоды великих кризисов (войн, революций, стихийных бедствий и т. д.) это большинство начинает проявлять «тенденцию к поляризации».

Реформа 1990-х годов сразу произвела разделение общества по ценностным основаниям. И сразу идеологи реформы заняли крайне агрессивную позицию. К 1991 году самосознание «новых русских» как народа, рожденного революцией, вполне созрело. Именно причастные к этому меньшинству были демосом (то есть народом), а остальные остались «совками». Г. Павловский писал в июле 1991 г.: «То, что называют “народом России”, – то же самое, что прежде носило гордое имя “актива” – публика, на которую возлагают расчет. Политические “свои”».

Весной 1991 г. в типичной статье «Рынок и государственная идея» была дана формула доктрины элиты реформаторов: «Демократия требует наличия демоса – просвещенного, зажиточного, достаточно широкого “среднего слоя”, способного при волеизъявлении руководствоваться не инстинктами, а взвешенными интересами. Если же такого слоя нет, а есть масса, где впритирку колышутся люди на грани нищеты и люди с большими накоплениями, масса, одурманенная смесью советских идеологем с инстинктивными страхами и вспышками агрессивности, – говорить надо не о демосе, а о толпе, охлосе… Надо сдерживать охлос, не позволять ему раздавить тонкий слой демоса, и вместе с тем из охлоса посредством разумной экономической и культурной политики воспитывать демос» [2].

Эти лозунги большинству казались абсурдными и нереальными. Напротив, отношение к тем, кто этих лозунгихов признавать не желал, было немыслимым в культурном обществе. В «Московском комсомольце» поэт А. Аpонов писал об участниках первого митинга оппозиции: «То, что они не люди – понятно. Hо они не являются и звеpьми. “Звеpье, как бpатьев наших меньших…”, – сказал поэт. А они таковыми являться не желают. Они претендуют на позицию третью, не занятую ни человечеством, ни фауной» [3].

В своих требованиях срочно изменить тип государственности идеологи «народа собственников» особое внимание обращали на армию – сразу же была поставлена задача превратить армию из «защитницы трудового народа» в армию карательного типа: «Поначалу в реформированном мире, в оазисе рыночной экономики будет жить явное меньшинство наших сограждан [“может быть, только одна десятая населения”]… Надо отметить, что у жителей этого светлого круга будет намного больше даже конкретных юридических прав, чем у жителей кромешной (то есть внешней, окольной) тьмы: плацдарм победивших реформ окажется не только экономическим или социальным – он будет еще и правовым… Но для того, чтобы реформы были осуществлены хотя бы в этом, весьма жестоком виде, особую роль призвана сыграть армия…

Армия в эпоху реформ должна сменить свои ценностные ориентации. До сих пор в ней силен дух РККА, рабоче-крестьянской армии, защитницы сирых и обездоленных от эксплуататоров, толстосумов и прочих международных и внутренних буржуинов… Армия в эпоху реформы должна обеспечивать порядок. Что означает реально охранять границы первых оазисов рыночной экономики. Грубо говоря, защищать предпринимателей от бунтующих люмпенов. Еще грубее – защищать богатых от бедных, а не наоборот, как у нас принято уже семьдесят четыре года. Грубо? Жестоко? А что поделаешь…» [4].

Интеллектуал из Института философии РАН, выступая в «Горбачев-фонде», говорил такие вещи: «Британский консерватор скорее договорится с африканским людоедом, чем член партии любителей Гайдара – с каким-нибудь приматом из отряда анпиловцев» [5]. Вдумаемся: философ, который считает себя демократом, на большом собрании элитарной интеллигенции называет приматами людей из «Трудовой России», которые пытались, чисто символически, защитить свои ценности (причем именно демократические ценности солидарности).

Рассмотрим результаты «социологического сопровождения» процесса расхождения ценностных систем элиты и массы населения России. Авторы исследования ВЦИОМ «Ценностные ориентации советских и постсоветских элит» (1995) дали сравнение установок двух контингентов элиты («перестроечной» и «новой») и массового сознания: «В целом оно показывает очень большое сходство взглядов обеих привилегированных групп – и их резкий разрыв со взглядами населения в целом… Динамика сознания элитных групп и массового сознания по рассматриваемому кругу вопросов разнонаправленна. В этом смысле ruling class постсоветской России – маргинален» [6].

Если ценностная система господствующего меньшинства по всем существенным позициям антагонистична населению – то есть страной правит этически враждебная большинству маргинальная группа, – возникает системный кризис.

Уже в 1994 году наблюдалось непримиримое неприятие приватизации, которое выражалось молчанием населения. Ряд социологов тогда замечал, что это молчание – признак гораздо более глубокого отрицания, чем протесты, митинги и демонстрации. Это был признак социальной ненависти, разрыв коммуникаций. «Российское кризисное сознание формируется как система защиты (самозащиты) большинства от враждебности и равнодушия властвующей элиты кризисного общества» (Н.Ф. Наумова).

На это важное наблюдение В.П. Горяинов заметил: «Сказанное как нельзя точно подходит к большинству населения России. Например, нами по состоянию на 1994 год было показано, что по структуре ценностных ориентаций население России наиболее точно соответствовало социальной группе рабочих, униженных и оскорбленных проведенной в стране грабительской приватизацией» [7].

В исследовании 1996 года сделан такой вывод: «Радикальные реформы, начатые в 1992 году, получили свою оценку не только на выборах, но и в массовом сознании. Абсолютное большинство россиян (92 % опрошенных) убеждено, что «современное российское общество устроено так, что простые люди не получают справедливой доли общенародного богатства». Эта несправедливость связывается в массовом сознании с итогами приватизации, которые, по мнению 3/4 опрошенных, являются не чем иным, как “грабежом трудового народа” (15 % не согласны с такой оценкой, остальные затруднились с ответом).

Данные опроса подтвердили ранее сделанный вывод о происходящем ныне процессе преобразования латентной ценностной структуры общественного мнения в форме конфликтного сосуществования традиционных русских коллективистских ценностей, убеждений социалистического характера, укоренившихся в предшествующую эпоху, и демократических ценностей, индивидуалистических и буржуазно-либеральных взглядов на жизнь» [8].

Вот главное: 75 % воспринимали приватизацию как грабеж. Она была осознана как зло. Травма так глубока, что произошел раскол общества. Это сразу разрушило систему норм, которые регулировали отношения этих двух частей общества – большинства и тех, кто получил кусок общенародной собственности.

Этот фактор стал не просто инерционным, но почти постоянным. Отношение населения к ценности социальной справедливости было все время в сфере внимания реформаторов. Тот факт, что доктрина реформы находилась в глубоком противоречии с этой ценностью, стал фундаментальной политической проблемой.

В обзоре 1999 г. сказано: «В период экономических трансформаций радикально-либерального плана в российских средствах массовой информации почти общим местом стало мнение, что вопросы социальной справедливости являются не чем иным, как “пережитком социализма”, и что в обществах с рыночной экономикой и либеральной демократией заботам о социальной справедливости места нет. … Сейчас существуют как бы “две России”, расходящиеся в разные стороны социальные ветви. Они резко отличаются поведением, предпочтениями, ориентациями» [9].

В международном исследовании отношения к социальной справедливости был задан вопрос, несет ли правительство ответственность за справедливое распределение доходов. В США положительный ответ дали 50 % опрошенных, в Нидерландах – 53 %, Великобритании – 67 %, Западной Германии – 71 %, Эстонии – 76 %, Чехословакии – 82 %, Японии – 86 %, Болгарии – 87 %, в Словении, Польше, Венгрии – 88 %, Восточной Германии и России – 96 % [10].

Таким образом, в массовом сознании самостоятельное значение приобрела проблема ценностной несовместимости с тем культурно-историческим типом, который стал в России властвующей элитой и духовно подчинил себе государство. С другой стороны, сама эта элита стала более жестко формулировать мальтузианские установки в отношении российских (точнее, почти исключительно русских «лентяев и люмпенов»).

В мышлении влиятельной части элиты созрело отношение к трудящимся как «иждивенцам и паразитам» – выверт элитарного сознания. Возникла идея «наказать паразитов» безработицей, а значит, голодом и страхом. Близкий к М.С. Горбачеву экономист Н.П. Шмелев писал: «Не будем закрывать глаза на экономический вред от нашей паразитической уверенности в гарантированной работе. То, что разболтанностью, пьянством, бракодельством мы во многом обязаны чрезмерно полной (!) занятости, сегодня, кажется, ясно всем. Надо бесстрашно и по-деловому обсудить, что нам может дать сравнительно небольшая резервная армия труда, не оставляемая, конечно, государством полностью на произвол судьбы… Реальная опасность потерять работу, перейти на временное пособие или быть обязанным трудиться там, куда пошлют, – очень неплохое лекарство от лени, пьянства, безответственности» [11].

А.Н. Яковлев представлял основную массу трудящихся паразитами, поражал мировую общественность заявлениями о «тотальной люмпенизации советского общества»: «Тьма убыточных предприятий, колхозов и совхозов, работники которых сами себя не кормят, следовательно, паразитируют на других».

Утверждение, что рабочие и крестьяне сами себя не кормят, а паразитируют на других (на ком?) – отход от рациональности.

Итог десятилетия 1990-х годов социологи формулируют так: «Только у незначительного числа индивидов и социальных групп изменения произошли к лучшему, в то время как у большинства населения (82 % опрошенных в декабре 1998 г.) ситуация катастрофически ухудшилась… Исследования подтверждают, что существует тесная связь между расцветом высшего слоя, “новых русских” с их социокультурной маргинальностью, и репродукцией социальной нищеты, криминала, слабости правового государства» [12].

Во время перестройки и реформы самосознание социокультурных общностей целенаправленно разрушалось в кампаниях СМИ. О.А. Кармадонов в большой работе (2010 г.) пишет: «Как следует из представленного анализа, в тот период развенчивались не только партия и идеология. В ходе “реформирования” отечественного социума советского человека убедили в том, что он живет в обществе тотальной лжи. Родная армия “на самом деле” – сборище пьяниц, садистов и ворья, наши врачи, по меньшей мере, непрофессионалы, а по большей – просто вредители и убийцы, учителя – ретрограды и садисты, рабочие – пьяницы и лентяи, крестьяне – лентяи и пьяницы. Советское общество и советские люди описывались в терминах социальной тератологии – парадигмы социального уродства, которая якобы адекватно отображает реалии. Это, разумеется, не могло не пройти бесследно для самоощущения представителей этих общностей и для их социального настроения, избираемых ими адаптационных стратегий – от эскапизма до группового пафоса.

Происходила массированная дискредитация профессиональных сообществ, обессмысливание деятельности профессионалов» [13].

Вот вывод психиатра, зам. директора Государственного научного центра клинической и судебной психиатрии им. В.П. Сербского (2010 г.): «Затянувшийся характер негативных социальных процессов привел к распаду привычных социальных связей, множеству мелких конфликтов внутри человека и при общении с другими членами общества. Переживания личного опыта каждого человека сформировали общую картину общественного неблагополучия. Переосмысление жизненных целей и крушение устоявшихся идеалов и авторитетов способствовали утрате привычного образа жизни, потере многими людьми чувства собственного достоинства. Отсюда – тревожная напряженность и развитие “кризиса идентичности личности”… Развиваются чувство неудовлетворенности, опустошенности, постоянной усталости, тягостное ощущение того, что происходит что-то неладное. Люди видят и с трудом переносят усиливающиеся жестокость и хамство сильных» [14].

Разведенные реформой части общества уже осознали наличие между ними барьеров и разрывов. Глубокая трещина прошла по экономическим, социальным и мировоззренческим основаниям – условно это определяется как раскол на бедных и богатых. Социологи пишут (в 2005 г.): «Бедные и богатые в России – два социальных полюса, причем речь идет не просто о естественном для любого общества с рыночной экономикой различных уровнях дохода отдельных социальных страт, источников поступления этого дохода и его структуры, но о таком качественном расслоении общества, при котором на фоне всеобщего обеднения сформировалась когорта сверхбогатых, социальное поведение которых несовместимо с общепризнанными моральными, юридическими и другими нормами» [15].

Возникшая общность предпринимателей поразила людей своим социал-дарвинизмом – это всегда было чуждо культуре России. На переднем крае конфликта – социальная справедливость именно как ценность. Выводы большого исследования социологов РАГС (конца 2009 г.): «Любое изменение моральных норм и ценностей происходит на основе моральной системы, которая регулировала взаимоотношения в обществе многие десятилетия или столетия. И даже если устоявшиеся прежде нормы формально отвергаются, они латентно продолжают функционировать. Так, например, в настоящее время колхозы сохранились в рудиментарном состоянии. Практически выродились прежние общественные организации, обеспечивавшие участие населения в коллективных формах самоуправления. В бизнесе, а также в средствах массовой информации, как уже отмечалось, культивируется индивидуализм. Тем не менее 48,2 % опрошенного населения считают коллективизм одной из ведущих норм регулирования взаимоотношений в обществе, 71 % – считают нравственной ценностью быть нужными и полезными обществу. Как показывают данные опросов, в ценностной структуре массового сознания идеалы социализма занимают достаточно видное место.

Наибольшее количество сторонников социализма среди крестьян (68 % респондентов) и рабочих (58 %); за развитие капиталистической рыночной экономики отдали голоса 65,5 % представителей малого и 75 % – среднего бизнеса. Последние данные отражают социально-классовый аспект дифференциации нормативно-ценностных ориентаций. Любопытна и латентная связь, обнаруженная с помощью семантического дифференциала и кластерного анализа данных опроса. Капитализм ассоциируется в сознании многих людей с диктатурой и национализмом, а социализм – с демократией» [16].

Таким образом, большинство рабочих и крестьян, двух самых массивных «тягловых» социальных групп, – сторонники социализма, хотя и пассивные. Против них – неустойчивые, почти маргинальные группы «представителей малого и среднего бизнеса». За последние двадцать лет стало ясно, что держать страну они не смогут и не будут. Вот вывод социолога в 2012 г.: «Средний потребительский слой в нынешней России не может осуществлять функцию социального стабилизатора, определенную М. Вебером. Сегодня четверть этого “стабилизатора” склоняется к эмиграции, а три четверти надеются отправить своих детей жить за границу. У среднего потребительского слоя нет ни классового самосознания, ни классовых интересов, ни классовой солидарности, ни других основополагающих признаков класса. Нельзя отождествлять статистическую группировку и исторически сложившееся стабильное социальное образование. Это – принципиально разные общественные категории» [17].

Задача государства – трезво оценить угрозы, которые вызревают в такой неравновесной системе, которой является нынешняя Россия. Затягивать положение, при котором население расходится по двум дорогам, нельзя. Нужно думать об альтернативах, которые разрешат или на время «заморозят» этот конфликт.

Литература

1. Грей Дж. Поминки по Просвещению, М.: Праксис, 2003. С. 136, 142.

2. Драгунский Д., Цымбурский В. Рынок и государственная идея // Век ХХ и мир. 1991. № 5.

3. Аронов А. Россия на перепутье. // Московский комсомолец. 1992. 12 фев.

4. Драгунский Д. Имперская судьба России: финал или пауза? // Век ХХ и мир. 1992. № 1.

5. Рубцов А.В. В кн.: Этос глобального мира. М.: Восточная литература, 1999. С. 63.

6. Головачев Б.В., Косова Л.Б. Ценностные ориентации советских и постсоветских элит // Куда идет Россия?.. Альтернативы общественного развития. М.: Аспект-Пресс, 1995. С. 183–187.

7. Горяинов В.П. Социальное молчание как концепция особого вида поведения (о книге Н.Ф. Наумовой «Философия и социология личности») // СОЦИС. 2007. № 10.

8. Рукавишников В.О., Рукавишникова Т.П., Золотых А.Д., Шестаков Ю.Ю. В чем едино «расколотое общество»? // СОЦИС. 1997. № 6.

9. Назаров М.М. Социальная справедливость: современный российский контекст // СОЦИС. 1999. № 11.

10. Рукавишников В., Халман Л., Эстер П. Политические культуры и социальные изменения. Международные сравнения. М., 1998. С. 132.

11. Шмелев Н. Авансы и долги // Новый мир. 1987. № 6.

12. Голенкова З.Т., Игитханян Е.Д. Процессы интеграции и дезинтеграции в социальной структуре российского общества // СОЦИС. 1999. № 9.

13. Кармадонов О.А. Социальная стратификация в дискурсивно-символическом аспекте // СОЦИС. 2010. № 5.

14. Александровский Ю.А. Социальные катаклизмы и психическое здоровье // СОЦИС. 2010. № 4.

15. Голенкова З.Т., Игитханян Е.Д. Профессионалы: портрет на фоне реформ // СОЦИС. 2005. № 2.

16. Бойков В.Э. Социально-политические ценностные ориентации россиян: содержание и возможности реализации // СОЦИС. 2010. № 6.

17. Симонян Р.Х. Реформы 1990-х годов и современная социальная структура российского общества // СОЦИС. 2012. № 1.

2014