Когда на мой номер телефона пришла эсэмэска о поступлении денег на счёт, я обречённо лежал на кровати в хостеле и тупо смотрел в телевизор. По телевизору как раз шла местная кулинарная программа, и я узнал, как правильно печь кулебяки с мясом, салом или речной рыбой.

Впрочем, мой желудок был уже согласен и на блюда попроще, так что, когда пришла долгожданная эсэмэска, я пулей понёсся в ближайшее отделение Сбербанка, а потом в «Пузатую хату».

В Сбербанке я снимал наличные гривны, чтобы лишний раз не светить нигде своей русской кредиткой.

Денег мне прислали неожиданно много. Во-первых, директор не обманул с гонорарами и особенно с премиальными, а во-вторых, пришли командировочные на месяц вперёд, так что я внезапно почувствовал себя олигархом. Мне даже пришла в голову мысль купить себе, наконец, приличный радиомикрофон.

Я отправился было в знакомые мне уже магазины, когда на улице Шелковичной внезапно увидел Ольгу Курносову. Упитанная петербургская революционерка из моей прошлой жизни неспешно шагала в эту мою нынешнюю жизнь.

Ольга шла по киевской улице в обществе ещё двух таких же упитанных подруг. Мне вдруг пришло в голову, что они по привычке шагают в американское посольство клянчить гранты, и я пошёл за ними снимать сенсационный разоблачительный материал.

Но девушки прошли метров сто и нырнули в подвальное помещение на той же улице.

Я пошёл за ними, мельком изучил табличку «GLAVKOM» на стене и спустился по ступенькам вниз.

– Вы на пресс-конференцию? – уточнила у меня очень милая и очень худенькая девушка за стойкой в холле.

– Да, – кивнул я с невозмутимым лицом, доставая видеокамеру из пакетика.

– Сообщите, пожалуйста, ваше имя и наименование СМИ.

– Игорь Петрашевич, болгарское радио «Авторевю».

– Хорошо, спасибо, вот пресс-релиз, пожалуйста.

Я забрал два листка бумаги и прошёл в зал.

Пресс-конференцию почтило своим вниманием всего два журналиста, одним из которых был я. Так тупо не проваливался даже Штирлиц. Ведь Курносова наверняка видела меня множество раз на пресс-конференциях в Питере и, несомненно, узнает сейчас.

На сцену вышла Ольга и, мрачно оглядев пустой зал, села за столик-стойку с установленной там табличкой «Главком. Ольга Курносова». Следом вышла ещё одна девушка, намного более стройная, и уселась за столик с табличкой «Главком. Елена Галкина». Говорить Курносова и Галкина начали одновременно, обращаясь преимущественно ко мне, поскольку только у меня из нас двоих с коллегой была видеокамера.

– Тема нашей пресс-конференции – Майдан в России. Смена власти в России возможна, и она произойдёт в ближайшее время. Это сделают десять процентов недовольных, как только появится достойный повод. Мнение остальных девяноста процентов россиян никого не волнует. Революцию сделает именно это активное меньшинство, как и произошло здесь, на Майдане, – заявила Галкина, и Курносова её активно поддержала парой эмоциональных фраз.

Обратило на себя внимание то, как спокойно эти барышни признали, что два года назад на Майдане произошёл именно переворот, причём совершенный вопреки мнению большинства украинцев. Впрочем, больше меня волновало другое – узнала меня Курносова или нет.

Выступление обеих гражданок уложилось в полчаса, ещё полчаса было отведено на вопросы, но задавать их было некому – я рот открывать не собирался, а мой собрат по несчастью, сделав необходимое количество фотографий, откровенно дремал в обнимку со своим фотоаппаратом.

– Раз вопросов больше нет, мы с вами прощаемся. До новых встреч, – задорно произнесла в пустой зал Галкина и ушла со сцены в служебное помещение. Курносова сидела за столом и пристально смотрела на меня, не отрываясь.

Я встал под её тяжёлым взглядом, аккуратно уложил камеру в пакетик и пошёл себе к выходу, когда услышал резкое в спину:

– Эй, ты, стой. Стой! Стой, ты, лысый хрен, или я сейчас СБУ вызову! Стой, сволочь, я звоню в СБУ!

Я спокойно дошёл до выхода, и только на самой лестнице, уже в дверном проёме, она меня настигла и закупорила своим необъятным туловищем выход наружу.

– Ты далеко собрался, москаль? – услышал я привычное уже для себя определение.

– Мадам, уже падают листья, – ответил ей я и со второй попытки, поднапрягши силы, всё-таки сумел отпихнуть её тушу от дверей.

– Подожди, москалик. Давай договоримся, – услышал я тяжёлое дыхание за спиной.

Я выскочил наружу в мягкие киевские сумерки. Она, тяжело дыша, поднялась следом.

– Давай так. Я тебя никому не закладываю. А ты для меня решаешь простой вопрос в Петербурге.

До меня вдруг дошло, какой вопрос она не успела решить в Петербурге перед тем, как свалить на Украину в качестве политического беженца.

– Тебе свою квартиру надо сдать в Питере, что ли? – уточнил я у неё на всякий случай.

– Не свою, знакомой одной, – ещё раз тяжело вздохнула она. – Там остались одни идиоты, никому нельзя доверить, понимаешь.

– А мне, москалю, доверять можно, что ли? – удивился я.

– Тебе можно. Я тебя в СБУ сдам, если что, – деловито объяснила она мне расклад, кривя толстые губы.

Она ни разу не назвала меня ни по имени, ни по фамилии. Она просто помнит лицо, но не помнит больше ничего.

– Тупая ты овца, Ольга, – ласково сказал я ей. – Променяла Родину на хрен знает что. Иди ты в жопу, Курносова, бывай…

Я неторопливо шёл по корявому асфальту Шелковичной улицы, а она некоторое время неуклюже бегала, спотыкаясь, вокруг меня, то взвизгивая: «СБУ, СБУ сюда!», то доверительно понижая голос и предлагая хорошие комиссионные за посредничество.

Отстала она только на втором перекрёстке, когда я здорово прибавил шагу.

Пошёл мелкий холодный дождь, и я понял, что не добегу до своего хостела сухим. Не доходя квартала до поворота на улицу Кропивницкого, я увидел кафе с многообещающим названием «Венские булочки» и, конечно, направился туда – наверх по булыжной мостовой, и потом несколько ступенек по гранитной лестнице.

В кафе действительно прямо за барной стойкой пекли булочки, а также заваривали несколько видов чая и кофе. Всем этим пахло при входе в заведение так призывно, что у меня где-то в районе желудка начались натуральные судороги.

Я замер у стойки, наугад выбирая себе горячие булочки из только что выложенных на поднос на витрине.

Молоденькая девушка за стойкой снисходительно улыбнулась моей невинной шутке про европейский выбор заведения после Майдана.

– Да мы и до Майдана здесь нормально работали, если честно, – заметила она рассеянно, собирая блестящими никелированными щипцами в тарелку плюшки, на которые я указал.

– Но ведь ваша жизнь наверняка изменилась к лучшему после Революции Достоинства, – пробормотал я, особо даже не вдумываясь в смысл и интонации своих фраз. Я вдруг понял, как проголодался.

Но девушка за стойкой отреагировала на мою тираду неожиданно резко. Она вдруг подобралась лицом, с грохотом выставила мне под нос на витрину отобранные мною плюшки и сказала:

– Да, кое-что изменилось после вашей сраной революции. Например, цены на всё стали втрое выше. За электричество и аренду мы сейчас платим втрое больше. А вот моя зарплата с тех пор не изменилась. С вас, кстати, 95 гривен. Желаете что-то ещё?

Я дал ей сотню и отмахнулся от сдачи, забирая поднос. Она не изменила хмурого выражения лица, пока я её видел, а потом вообще ушла в подсобное помещение, оставив кафе без хозяйского пригляда.

Я уселся за столик у роскошной стеклянной витрины в человеческий рост. За стеклом по мокрым булыжникам тротуара суетливо скользили люди.

– Смешно люди там за стеклом бегают, правда? – услышал я высокий, хриплый и резкий, а потому неприятный голос. Я обернулся.

Передо мной стояла симпатичная блондинка лет тридцати, в легкомысленных для текущей погоды колготках, короткой до неприличия юбке и ярко-красной кожаной курточке с открытым декольте. В руках она держала поднос, на котором красовалась одинокая чашка кофе.

Я раздумывал не больше секунды и сказал ей совершенно искренне, хоть и рефлекторно:

– Да. Присаживайтесь.

Она уселась на единственное кресло напротив меня, отвратительными жеманными движениями взяла с подноса и установила на стол сначала отдельно чашку, потом – блюдце, а потом подняла парящую чашку и, оттопырив мизинец, сделала шумный глоток.

– Неправда ли, хорошая погода? – просипела она мне, улыбаясь во все свои двенадцать белоснежных имплантов спереди.

– Вчера погода была лучше, чем сегодня, – уточнил я осторожно. Типаж и сфера деятельности этой барышни были мне понятны совершенно отчётливо, и набиваться к ней в клиенты у меня не было никакого желания. Но ведь я сам предложил ей сесть за свой столик, хотя бы и рефлекторно.

Она снова бросила взгляд за окно. Дождь и ветер атаковали прохожих яростно, как в последний раз, но даже влюблённые парочки предпочитали куда-то бежать по тротуару, а не прятаться в нашем тёплом, сухом и, главное, совершенно пустом заведении.

– Странно, что никто из них не бежит сюда прятаться, – заметил я, чтобы сказать хоть что-нибудь.

– Что же тут странного? Сто гривен за кофе с булочкой – вот это действительно странно, – отозвалась она. – Налицо конфликт между несостоятельностью потенциальных потребителей и завышенными ожиданиями владельцев бизнеса. Добавьте сюда необоснованно завышенные траты на аренду и коммунальные платежи, и вот вам ответ на вопрос, почему Украина переживает катастрофический спад системных иностранных инвестиций. В минувшем году он составил свыше тридцати процентов, в этом году ожидается дальнейшее падение.

Я чуть не поперхнулся булочкой. Не часто встретишь шлюху, с таким знанием дела рассуждающую на темы системных иностранных инвестиций.

– Вы, наверное, бухгалтер? – спросил я, малодушно опустив глаза к полу, чтобы не выдать усмешки.

– Я – политолог, – строго прохрипела она, и я в изумлении вытаращил глаза на её декольте.

– Профессор кафедры политэкономии Международного института глобальных финансовых стратегий, – уточнила она в ответ на мой изумлённый взгляд.

– Любопытно, – пробормотал я, совершенно ошарашенный диссонансом между легкомысленным внешним видом барышни и её лексиконом. – Вы что же, там и лекции читаете?

– Разумеется. У меня на потоке больше сотни студентов занимаются.

– И как вам нынешняя молодёжь? Поколение Z, так сказать? – вспомнил я популярную тему.

Профессор небрежным движением поправила лямку лифчика и задумчиво посмотрела мне в лицо, заодно взмахнув пару раз огромными ресницами, как нерешительная бабочка перед ответственным взлётом.

– Снежинки. Мы называем их снежинками, потому что они ничего не умеют и всего боятся. Поэтому они избегают секса, мяса, алкоголя, драк и конфликтов, а также вождения на больших скоростях. Они совсем не умеют рисковать ни в чём, даже в отношениях. Поэтому им проще не иметь никаких отношений.

– Позвольте, – удивился я, совершенно потерявшись. – А как же эти ваши тепличные снежинки полгода воевали с полицией на Майдане, если они у вас в Киеве, оказывается, такие нежные, что избегают мяса, драк и даже сексуальных отношений?

– Мы говорим про поколение Z, а не про нищих крестьян из западных областей Украины, приехавших в Киев на заработки. И не про отмороженных футбольных болельщиков, – поморщилась она. – Студенты из поколения Z, конечно, приходили на Майдан, но лишь затем, чтобы сделать там селфи. Воевали с полицией совсем другие люди. Они же в итоге завоевали сейчас доминирующие позиции в политике. Но к поколению Z это всё не имеет отношения, эти группы вообще не пересекаются в киевском континууме.

– Простите меня, но насчёт секса всё же не очень понятно. Неужели эти новые дети совсем не занимаются любовью? Это же занятие у молодёжи всегда было в приоритетах, – заволновался я, искренне переживая за современную молодёжь.

– Они в этом смысле намного честнее нас. Знаете, мы тут спорили с ними на лекции – про любовь, про деньги, про чувства. И юноши выкатили на публичное обсуждение вот такой тезис от имени мужчин: убери секс из отношений, и ты поймёшь, что три четверти девушек ничего не могут предложить мужчине в отношениях.

– И как ответили девушки?

– Девушки заявили, что, если убрать ещё и деньги из отношений, в этих отношениях вообще не будет никакого смысла.

– Довольно цинично, – заметил я. – Скорее, честно. Они ведь не пренебрегают общественными нормами нравственности и благопристойности. Они задают обществу новые нормы и честно придерживаются их.

У неё зазвонил телефон, она торопливо схватила его, резко нажав на ответ, и случайно включила громкую связь. Я услышал в излишне мощном динамике, как голос в трубке уточнил по-русски:

– Двести долларов за три часа?

– Да, всё верно.

– Тогда ждём вас. Машина уже выехала.

– Хорошо.

Она отключила телефон и встала, ещё раз поправив непослушную лямку.

– Мне надо идти. Приятно было побеседовать. Кстати, меня зовут Агнесса. Агнесса Семёновна.

Я кивнул ей:

– Мне тоже было приятно. Я Игорь. Игорь Павлович.

– До свидания. Может, ещё увидимся.

Мы неловко расшаркались, для чего мне даже пришлось встать, и она вышла из кафе, грациозно покачивая бёдрами. Сквозь мокрую витрину я увидел, как она уселась в подоспевшее такси, кокетливо махнув мне на прощание рукой.

Потом я ещё с полчаса рылся в телефоне, разыскивая в Сети упоминания о профессоре политэкономии из Международного института глобальных финансовых стратегий Агнессе Семёновне, но не нашёл ничего, кроме сайта института. Институт вроде бы действительно существовал. Впрочем, на его сайте, состоящем из единственной главной странички, размещалась лишь чёрно-белая фотография здания и прописанное двадцать четвёртым кеглем название учебного заведения. Больше ничего содержательного там не значилось.

В хостел я возвращался в глубокой задумчивости.