Нина Кирьяновна всему и всегда улыбалась. А вот Игорь Дмитриевич, напротив, всему и всегда хмурился. Он был, пожалуй, самым нелюдимым и ворчливым сторожем базы. Стучимся с отцом в черемуховое весеннее ненастье на базу, а калитка затворена. Никто из сторожей не запирается, кроме Игоря Дмитриевича.
– Игорь Дмитриевич! – стараясь сохранять добродушную интонацию, кричит отец. – Это мы с Ваней.
– Кто? – спрашивает вредный старик, стараясь, в свою очередь, сохранять в голосе недоумение и металлическую холодность.
Он видел нас десятки раз уже, обсуждал рыбалки, читал газеты, приносимые папой на базу, но все еще не принял за своих.
– И почто в такую погоду холодную приплыли? – дребезжит он из-за калитки.
– И правда, зря, наверно, – вынужден согласиться отец. – Но раз приплыли – куда ж нам деваться?
О, папа умел быть дипломатом, когда приходилось!
– И то верно, деваться некуда, – двусмысленно вздыхает Игорь Дмитриевич, неспешно погромыхивая связкой с ключами.
Потом надо как-то перейти к разговору о лодке. Это не очень-то просто. Ведь у Игоря Дмитриевича, в отличие от всех остальных работников базы, есть специальная тетрадь, в которой он скрупулезно ведет учет прибывших и убывших лодок. Хотя никто его об этом, конечно, не просит.
– Может, в такую бурю не поплывете? – с грустью смотрит Игорь Дмитриевич на ледяную свинцовую рябь залива. – Может, на мосточках?
Если бы все было так просто! Но «на мосточках» самая волна расходится, нужно по такой погодке прятаться за прошлогодние тростниковые редуты. Да и рыба там прячется-трется хорошенькая. И отец не отступает.
– Да мы здесь, у бережка, прямо на виду, чтоб вы не беспокоились.
Ход отца тонкий. О чем может беспокоиться Игорь Дмитриевич? О том, что мы, друзья директора базы, угоним лодку? И он немедленно уступает.
– Да я уже отпираю, отпираю… Ну а чего ж, посидите… Может, и клюнется какая шальная. А мне на рыбалку неохота. Глаза б мои этот залив не видели.
«Ну а чего ж» и «глаз б мои этот залив не видели» – излюбленные присказки Игоря Дмитриевича, которые он несколько варьирует в зависимости от обстоятельств. Попросит, скажем, Юрий Иванович им с Виталей подсобить маленько, траншейку для холодного копчения рыбы углубить, Игорь Дмитриевич, нарочито вздыхая, с шумом достает лопату из подсобки и декламирует, укоризненно глядя на Сидоренко:
– «Вырыта заступом яма глубокая…» Ну а чего ж не подсобить, подсоблю, не семьдесят же мне лет-то…
Или обратится Кирьяновна в горячую пору: «Игорь Дмитриевич, захвати мне пачку соды на кухню, а то закончилась, ты ж все равно в магазин собрался!»
– Да в магазин, в магазин, – кивает старик головой. – Глаза б мои его не видели.
А когда видел меня, бурчал под нос песенку:
Хорошо на Волге жить,
Плывут пароходики.
Незаметно протекают
Молодые годики.
Игорь Дмитриевич ворчал на всех и конфликтовал со всеми. Он был всегда в шляпе, в синей плотной рубашке. На загорелом лице сурово сдвигались темные брови. Говорил он как бы нехотя, с напряжением открывая рот. И его дежурствам, что удивительно, всегда сопутствовала дурная, сырая и ветреная погода. Сварливая, скажем так.
Мой старший брат Саша, приезжавший к нам обычно в летний учительский отпуск, отчаянный любитель спиннингов и тонкий ценитель блесен, как-то приплыл порыбачить на остров без нас с отцом, и Игорь Дмитриевич, прекрасно Сашу помня, дал ему лодку и весла только после того, как взял в качестве залога электронные часы…
А вот еще вам случай. Рядом со сторожкой Игорь Дмитриевич устроил свой маленький личный огород: высадил помидорку, огурчики, укропчик там всякий. К июню молодой укроп уже можно было срывать, и отец частенько захватывал, мимоходом, кустик-другой – к ушице. Делал он это очень оригинально. Собирает потихонечку букетик цветов, подмаренничек там всякий, донничек, а сам к огородным владениям Игоря Дмитриевича продвигается, под цветочным-то прикрытием. И раз – веточку-другую к букетику пристроит. Как бы случайно. Как бы нечаянно. Воровством тут и не пахло, если учесть, что семена нахмуренному нашему огороднику мы же из города и привозили по его просьбе.
Что не помешало, впрочем, Игорю Дмитриевичу поймать нас, что называется, за руку.
Батька, значит, примащивает к букетику очередную зеленую ароматную веточку, я страхую как могу, но Игорь Дмитриевич тут как тут.
– А я-то думал, – дребезжит он над папиным прямо ухом, – почему это у меня укропа все меньше и меньше?
Укроп, скажу, штука копеечная. Но нам с отцом хотелось зеленоостровского, понимаете? Уха из зеленоостровских окуней, приправленная зеленоостровским укропом. Это ж романтика просто.
Но Игорь Дмитриевич не романтик. И продолжает свой наскок:
– Это что же вы, мой укроп едите?
– Нет, – спокойно, как всегда, находится отец. – Это Юрий Иваныч попросил. Для всей базы. Для большой вечерней коллективной ухи…
– Ну а чего ж, – вздохнул Игорь Дмитриевич обреченно. – Пенсионерский укроп всем сладок…
Таким-то был самый суровый и зловредный сторож зеленоостровской Мекки. Единственное живое существо, в судьбе которого он принимал теплое участие, звалось Тобик – старый-престарый пес непонятной породы, весь поседевший и выцветший. Тобик походил на злого сторожа угрюмостью и колючестью. Даже если давали мы ему с отцом сладкую косточку, он, казалось, не очень-то радовался ей и, утаскивая ее в свою конуру, ворчал под нос: «Ну а чего ж. Мне, старику, кости с барского стола. Заслужил…»
Случилось так, что мы застали последний день Игоря Дмитриевича на базе – провожали его вместе со всеми в город, устал он дежурить, надоело. Да и зрение начало подводить очень уж. Погода была ветреная, серая. Посидели за столом под дубом, повспоминали истории из былого, Юрий Иванович что-то подарил суровому старику на память.
Он поблагодарил Сидоренко, даже приобнял его и попросил не прогонять с базы Тобика. Никто этого делать не собирался, конечно. Но Игорь Дмитриевич произнес то ли в очередной раз задребезжавшим, то ли впервые дрогнувшим голосом:
– Собака старая, долго не протянет, вы ее подкармливайте тут… Тобик, он много лет всем нам служил, глаза б мои его не видели…