Арсентьич – он из тех, кого, если даже разок всего увидел, забыть просто нельзя. Рыбачит только на Волге. Изъясняется преимущественно отборным матом – похлеще Семеныча. Так что по возможности буду его речь смягчать. И, в отличие от нас всех, упорно сводит любую почти тему к политике.

А самое главное – всему на свете дает Арсентьич названия-прозвища и обо всем рассказывает невероятные истории. Которые придумывает тут же. У лунки. «Граммофоном» зовут его некоторые рыболовы за неестественно громкий и слегка потрескивающий голос.

– Чего-то сегодня Граммофона нашего нет. Никто прогноз погоды толком не расскажет.

Арсентьич, впрочем, никогда не слушает, что про него говорят, как его там называют. Или это только кажется, что не слушает? Он просто гнет свою линию – всегда и во всем. И с независимым видом потирает нос. Невысокий, неполный, неуловимо перемещающийся по льду, непредсказуемый. Сплошные отрицательные частицы, короче говоря. И это правда. Арсентьич – великий отрицатель. Такой волжский поседевший стендап-комик, нигилист-насмешник, развенчивающий любые авторитеты и возводящий цинизм в степень высокой поэзии. Он весь – из обломков, обрубков, обрезков какой-то невероятной смеси: тут и переиначенные былые лозунги, перестроенные поговорки, переделанные на Арсентьичев лад новомодные рекламные слоганы. Плюс – словотворчество.

Серега для него Дурилка, Семеныч – Кабан, Военный – Сапог. Я – Здоровяк. Виктор Алексеевич – и вовсе Колченогий или Кидай Копыто. И только Батька – Владимир Иванович. Иногда, впрочем, и он – Крокозяблик. Почему? Расскажу-расскажу. Всему свое время.

За голенищем валенка у Арсентьича много чего имеется. Помимо острого словца, конечно. Тут и профессионально воткнутый черпак, чтоб всегда под рукой находился, и незамерзаемая ввиду засаленности тряпочка для вытирания рук – вещь на зимней ловле бесценная. А еще мормышки разных мастей воткнуты: все их носят в коробочках, Арсентьич – прямо в валенке. Любимая его мормышечка «козой» зовется, поскольку «козьей шерсткой», как любовно он выражается, украшена.

На «козу» берет в любое бесклевье. Она, приманочка эта, ловко имитирует под водой движения какого-то неведомого, но лакомого для рыбы жучка. Хитрая, одним словом, что сам Арсентьич. Лукавая даже.

Холодный-холодный день. И снег прям за шиворот забивается – суховатый такой, колкий. Ни у кого ни поклевки. И только Арсентьич знай себе потаскивает полосатых окушариков да еще и приговаривает своим поставленным – с хрипотцой – голосом на весь волжский залив:

– А! Вот она! Да вот она… Этого на уху, этого на заливное пущу, а этого и пожарить не грех!.. Маленькая – а приятно!

Подходят залетные рыболовы, измученные бесклевьем и безнадежно свинцовой погодой. В первый раз, видать, к нашей команде подчаливают, еще не знают, что к чему. Глядят – у старика ловится. И скорее к Арсентьичу с расспросами. А он, конечно же, только того и ожидает. Ему больше любого клева любопытствующих проучить охота. «Смышленые, – презрительно называет он таковых обычно, – самим в ломы лунки пробуровить, рыбку поискать. Прям как депутаты: все выведать норовят, все на блюдечке получить… Смышленые…»

Ничего не подозревающие «смышленые», увидав, как Арсентьич выхватывает с присказками очередного окушка, простодушно интересуются:

– Здравствуйте, скажите, пожалуйста, на стоячую насадку лучше ловится или все-таки на игру?

Сразу видно, что совсем неопытные люди – необветренные, необтесанные еще грубоватой волжской жизнью. Арсентьич это, как никто, чует, и потому ответ его с подколом:

– Раньше на стояка ловил, а теперь поддергивать надо.

Смышленые не вполне понимают очевидных Арсентьичевских подтекстов. И продолжают деликатно интересоваться:

– Скажите, а лучше сверху или снизу ловится?

Арсентьич невозмутим:

– Раньше и снизу, и сверху выходило. И не по одному разу. А теперь уж как получится…

Презабавный диалог, который слушаем мы всей командой, продолжается главным вопросом, которого Арсентьич так ждет:

– А не подскажете, на что ловится?

– Как то есть на что? – переспрашивает лукавый старик, сохраняя полную серьезность. – Как на что? Известно – на хобот!

И он добавляет:

– Только на хобот!

Пауза. Мы все едва удерживаемся, чтобы не расколоться. На рыбалке, особенно на зимней, невероятные в иных обстоятельствах вещи кажутся вполне нормальными.

– Неужели на хобот? И на чей – можно поинтересоваться? – прерывает молчание один из «смышленых».

– Как то есть на чей, – отзывается в сердцах Арсентьич. – Известно, на слоновий! Я вчера в «Рыбаке» брал, в развес, сто грамм – на всю зиму хватит. В холодильнике храню. Обыкновенный мороженый слоновий хобот. Как на рыбалку соберусь – кусочек ножом и строгану. Все так делают.

Пауза. Люди обдумывают информацию. Мы упорно молчим. Сухой снег все так же упрямо забивается за воротники. Арсентьич все так же методично выбрасывает на лед окуней. «Маленькая, а приятно! От на хоботок-то какой клев хороший!»

– Извините, – не выдерживает один из новеньких, – а у вас случайно не найдется немного лишнего хобота, а то мы еще не купили…

– Не найдется! – строго отрезает старик, потирая нос. – Свой хобот надо иметь!..

Да что вы, Арсентьич неподражаем! Всего лишь Граммофон? О нет. Настоящий человек-концерт! По заявкам.

День ненастный, то со стеклярусом, то с отвесным дождиком. Бывает такое на Волге – вчера еще шарик светил, краснотал на островах красовался. А сегодня все – ненастье. В марте случается – ждешь-ждешь выхода на лед, а в урочный день заголосит ветер, разверзнутся хляби небесные…

Но мы и в подобные беспросветные дни лавливали. Часам к десяти уже все подмокшие, злые, огрызающиеся. Каждый хочет домой поскорей, в тепло, в сухость, в уют, к телевизору, но не решается первым заговорить об этом. Пусть, мол, проявляют малодушие другие. Семеныч злобно сплевывает. Военный сшибает с себя здоровенной рукавицей скопившуюся воду. Вова Родник шмыгает носом. Арсентьич быстренько прячет «козу» обратно за голенище валенка. Мы с Батькой уходить не хотим – выходной один, до следующей рыбалки целая неделя, но если коллектив соберется, то и нам, значит, сматываться нужно будет. Вместе пришли – вместе ушли. Такой закон. Ну дождь, ну ненастье, но ведь можно же рыбачить, вон какая плотвица кругленькая мне попалась только что. Пяток бы таких…

Батька, чувствуя напряженность момента, вдруг как-то неестественно бодро говорит:

– Есть одна примета верная: если в дождь птица запоет, хотя бы чирикнет, ненастье, значит, скоро закончится. А мне показалось, что сейчас кто-то пропел.

И Батька уточняет для пущей убедительности:

– Наверное, зяблик.

Военный первым поддерживает отца. Во-первых, он нас всегда поддерживает. А во-вторых – ему тоже неохота уходить. У него вообще строго: раз пришли, до обеда доловить обязаны. Как положено. Как все равно что по рыбацкому зимнему уставу.

– Владимир Иванович знает, – обнадеживающе кивает он головой. – Вон и просвет за деревьями виден.

Все напряженно приглядываются и прислушиваются. Как нарочно, ни одна птаха не проснется. Тихий до того дождик принимается больно щелкать по носам ледяными заостренными каплями. Он играет в оттаявших лунках, уныло ковыряет снежок. Наконец из камышей вылетает какая-то обезумевшая от промозглой безнадеги ворона и хрипловато, на весь наш залив каркает.

– Вот он, крокозяблик, – вскакивает со стула Арсентьич, каркая не хуже той вороны и нервно потирая нос. – Катастрофа! Спина моя промокла! Яйца мои промокли! Как есть насквозь! Слушайте, все слушайте, когда крокозяблик прочиликает! Нехрен ее ловить, эту рыбу. И страной нехрен управлять. Нужно птичку слушать. Тогда и тепло, и светло станет всем на свете. И вучеры[15] в миллионы обратятся. И манна небесная посыплется. В правительстве – они тоже смышленые, все под себя, все себе… Яйца хлюпают! Ну Владимир Иванович, ну дорогой ты наш крокозяблик…

И он нараспев, громко, на всю почти Волгу повторяет и повторяет:

– Кро-ко-зяб-ли-и-и-ик!

Арсентьич и Семеныч – антиподы. Потому что похожи. И потому, возможно, что одну коммуникативную деляночку делят. Оба ругаются, оба истории рассказывают, оба нейминг практикуют. А раз похожи – значит, когда встречаются, в борьбу вступают.

Сидит Семеныч у дебаркадера – глухое февральское утро, иней, изморозь. В такую погоду рыбу поймать сложно. Прибивает ее ко дну, гнетет. Но Семеныч все ж изловчился – взял плотву-икрянку и несколько громадных ершей. Это хороший улов для глухой поры.

Идет откуда-то из-за поворота, из-под моста Арсентьич. За мост, то есть за поворот дамбы, как бы заныривающей в береговой мостовой пролет, редко кто отваживался ходить – там почти никогда не замерзала Волга. В глухозимье – и то прососы. Зато рыба крупная водилась. Арсентьич хаживал иногда. И бахвалился потом неудержимо:

– Штаны тут просиживаете, все боитесь чего-то. Так мы страну и просидели. Вон, у Здоровяка (у меня то есть) и пешня имеется, с пешней точно за поворот пройдешь. Там уж горбач так горбач, вчера полведра взял!

Никто обычно не бросался за так называемый поворот после подобных тирад Арсентьича – стремно рыбачить, если вода в лунках от ходьбы колыхается. Арсентьич, как всегда громко, говорил еще что-то соблазнительное про рисковые места, да так и отправлялся туда один-одинешенек, не выманив никого себе в компанию.

В этот раз он, наоборот, из-за поворота – возвращается. Издали слыхать, как бубнит на ходу всякие глупости, звучащие по мере его приближения все громче и громче. С Арсентьичем вечно так: сперва слышен его граммофонный голос, а уж потом виден и он сам.

«Смышленые! Все теперь вокруг смышленые… Вот тебе, бабка, и Павлов день! Маленькая, а приятно! Смышленые… Бабка-то моя во всем с мотоциклетом сходится: как останемся вдвоем, хренушки заводится! Депутаты – а? Повысили себе – а? Повышатели… Совесть бы лучше повысили… Вор на воре, вор на воре! Вот – дали ему год, а он отсидел двенадцать месяцев и вышел досрочно. Смышленые… Она ему говорит: „Что-то не хочу!“ Он ей: „Так а я тем более!“ Сегодня задница и завтра задница, а когда передница? Голден леди будет у меня на обеде! Вор на воре! Возвращается муж с рыбалки раньше времени. Ну и что? Ну и все! Смышленые…»

– Шкандыбает на мою голову, бубнилка дурная, – цедит сквозь зубы Семеныч. – Так без него, ирода, тихо было, хорошо…

Арсентьич резко останавливается прямо перед Cеменычевой лункой, обидно засорив ее, только что аккуратно прочищенную, ледяной крошкой.

– Что клев сегодня? – спрашивает четко и громко.

– А то сам не знаешь? – вопросом на вопрос отвечает Семеныч. – Но у меня всегда немного есть. – И вытаскивает из ведра самого крупного, матерого ершищу. Настоящего королевского ерша – больше ладони. Бросает его на лед, чтоб рыба раскрыла колючки и стала представительнее. Семеныч мастак такие фокусы проделывать. На публику работать. Вытащил бы и плотву, да сорожью тайную лунку раскрывать пока неохота. Обходится самым большим ершом и, стараясь придать голосу снисходительную небрежность, замечает:

– Вот, ершиков таких вот надергал.

Арсентьич смотрит на ерша чуть удивленно, подносит ладонь к носу, но, передумав его потереть, с показным разочарованием качает головой:

– Это не ершик.

– А кто же? – искренне удивляется Семеныч.

– Нет, это не ершик, – как бы не замечая встречного вопроса, продолжает Арсентьич.

– Да хоть кого спроси – ерш! – Семеныч даже с ведра привстает.

– Это не ерш, – нехорошо улыбается Арсентьич. – Это подъершик. Самый настоящий подъершик. Я таких за поворотом – отпускаю. Сразу!

– Ну покаж тогда своих!

– «Покаж». Как же я тебе их покажу, если обратно в лунку швыряю?

Попавший в логическую ловушку, хуже чем в прорубь, и ошарашенный наглостью Арсентьича Семеныч сначала не может подыскать и слов для ответа. Но быстро приходит в себя:

– Ну покаж тогда свою саму кру́пну сегодня рыбину.

Наивный Семеныч! Опять попался! Арсентьич только того и ждет. Он и тащился сюда затем, и весь сыр-бор-то затеял, чтоб похвалиться уловом. Причем, что самое главное, не по своей инициативе похвалиться, заставить соперника попросить.

– Вот, окуньков таких вот надергал, – тонко передразнивая своего оппонента, Арсентьич бросает рядом с семенычевским ершом полосатого горбыля. На фоне которого ерш Семеныча становится каким-то жалким. Как и сам Семеныч.

– Это не окунь! – пытается он, впрочем, поправить ситуацию. – Это подокунь.

– Нет такого слова, – немедленно реагирует Арсентьич. – Вот у тебя подъершик. Подъершик есть, а подокуня нет.

Несладко Семенычу, и он решается привести в действие последний аргумент:

– А я сорогу тут ловлю стрежневую! Кру́пну! Во! – И как бы для примера Семеныч кидает на лед торжественно извлеченную из ведра единственную свою плотву. – Что на это скажешь?

За дуэлью стариков, меряющихся окунями, ершами и сорогами, внимательно и терпеливо наблюдают две галки и живущая при дебаркадере овчарка Жанна. Решив, наверное, что споры пора заканчивать, она подбегает к брошенной на лед рыбе и быстренько съедает ее. Сначала плотву – вкуснее всего, без колючек, с икоркой. Потом окуня. А уж после, на закуску, чихнув от удовольствия, – и ерша. Настоящего, королевского.

Галки, чуть погодя, доклевывают то немногое, что осталось.

Семеныч же и Арсентьич только руками разводят – Жанна как судьба, с ней не поспоришь!..