* * *

…На рыбалку мы с отцом собираемся не очень-то рано. Осеннее мглистое солнышко уже потихонечку поднимается над Волгой, а я все еще перепроверяю рыбацкий наш скарб – удочки, снасти, подкормка, насадка, термос… Да, еще косточки для мостотрядовских собак. Наконец мы выходим из дому и как раз поспеваем к девятому троллейбусу. Его открытый синий цвет как бы приглашает к поездке через Волгу. Вот и горбящийся, усталый мост, с его пролетами и быками, пыльной дорожной одеждой, фонарными столбами и бордюрами. Старина вздыхает, держа на плечах грузные машины и легковесных пешеходов. Он как будто бы великан, стоящий на самом фарватере по колено. Многое видел, многое помнит. И ты говоришь ему мысленно несколько слов. И он отвечает тебе – ровным мостовым гулом. Чайка залетает в самый высокий пролет с юга, а вылетает с севера. И даже оставаясь позади, мост все еще держит тебя, все еще соединяет в тебе что-то. Вот и наша остановка – Мостотряд. Идем улицей Тургенева, мимо «Тридцать второго» магазинчика, у крыльца которого раскладывают здешние товарки свои лесо-огородно-водные дары. Из обязательной сезонной программы – ведерочко подберезовиков, горка трескающихся от спелости помидоров и сладких перцев да кукан вяленой, просвечивающей на солнце волжской плотвы. «Привет рыбакам, – машет рукой одна из них. – Рыбки не желаете? А то бы купили – и домой можно ехать!» Отец всегда здоровается и отвечает: «Нет, порыбачим, а на обратном пути помидорок возьмем. Оставите?» Конечно, оставят. Мы проходим этим маршрутом не год и не два, и нас знают все местные, и диалог звучит примерно всегда один и тот же. Все в Мостотряде повторяется, закольцовывается. И самые обыкновенные, кажется, торговки похожи здесь чем-то на проводников – только минуя их, можно попасть на улицу Короткую, а после уж – на берег озера…

* * *

Даже не знаю, как это вышло, но несколько лет своей жизни я провел на Большом озере. Мы с Батькой. Его называли по-разному – кто Сазанкой, кто Тинь-Зинем, кто Лесным. А мы говорили просто: Большое озеро. Или еще короче: Озеро.

– Ну как, – спрашивал отец, прикидывая силу и направление ветра. – На Озере с якорей не снесет нас?

– Удержимся, – отвечал я обычно. – Добавим по кирпичу с каждого борта – и нормально.

Лодка, о которой уж поминалось, на Большом озере появилась у нас с Батькой не сразу. Прежде мы маялись по берегам – топким, комариным, зарастающим камышами. И с завистью смотрели на синюю рябь открытой широкой воды, где плескалась рыба. «Вот бы лодочку здесь раздобыть, на лодке – совсем другой коленкор, и удобно, и хорошо, и ни от кого не зависишь, и подветренную сторону всегда выбрать можешь», – снова и снова повторял отец свою лодочную мантру.

* * *

…Несколько долгих шагов по Короткой – и вот он, родной наш дом на озерном берегу, где нас любят и ждут. Это целое двухэтажное здание. В нашем представлении – сказочный дворец, за которым начинается рай. Двери, лестница наверх, кандейка, где обитаются сторожа, подсвеченная загадочным тусклым светом, большие окна. Глянешь в окно – видна озерная вода. Каждый день она разная. И сторожа меняются каждый день. Их четверо: Петр Пантелеймонович, Нинка хромая, Верка и Люба. Для нас каждый из них – хранитель священной озерной чаши, каждый – со своим характером, со своим неповторным фольклорно-мифологическим колоритом. Фамилия Петра Пантелеймоновича – Володарский. Он говорит быстро и негромко, по-северному окая. Он работал здесь с начала начал, и в камышах спрятана его тяжелая металлическая шлюпка, пригнанная сюда еще в ту далекую пору, когда озеро соединялось с Волгой. Нинка хромая костерит власть, она бранится так ловко, что и слово невозможно вместить в ее ругательные тирады. («Остановили меня в форме какие-то, спрашивают: „Что в сумке?“ Я: „А то вы не знаете что! Золото, бриллианты, так вас растак…“») Люба – самая добрая, приветливая и тихая. Верка – самая разбитная. Кто сегодня дежурит? Чья очередь? Кажется, Верка должна бы? Так и есть. Она. Весело подмигивает нам, встречая: «Сметану я уж заготовила, так что карасей ждем-с! Сейчас они жирненькие стали, на сковородочку так и просятся. А вот и весла ваши, у меня в кандейке ночевали. Можно сказать, спала с вашими веслами! Я их прятать не стала, знаю, что придете. Ну, ни хвоста ни чешуи!» У Верки рядышком, на краешке леса, домик с огородом, и она выкраивает при возможности часик утром или вечером – чтоб сбегать домой, глянуть на грядки, полить… Так что застать ее – удача. Но сегодня все срастается. Пока отец берет весла и о чем-то беседует с Веркой, я сгребаю все наши рыбацкие шаболы[10] и, открыв тяжелую скрипучую дверь, тащу удочки и прочее к мосткам. Под мостками, в илистом дне, спрятаны универсальные наши якоря – специально подготовленные и оборудованные кирпичи. Четыре штуки. И пятый запасной. Каждый кирпич аккуратно продырявлен ровно посередине, чтобы сподручнее было продевать сквозь него прочную веревку. Вода за ночь чуть поднялась, в Большом озере уровень каждый день меняется, хоть на пять сантиметров, а все равно заметно. И кирпичи достать становится труднее. (Говорил же Батька вчера: «Что ты их так далеко от берега топишь, других таких мы не найдем, учти!») Я ложусь на мостки, закатываю рукава ветровки и опускаю руку в прозрачную, отстоявшуюся к сентябрю озерную воду. И вода не просто обтекает мою ладонь, а сжимает ее – нежно-нежно. И я завороженно смотрю, как на фоне моей ладони играют мальки, деловито барражирует жук-плавунец, как оставляет на ней тень какая-то подводная елочка.

С мостками история отдельная. Из старых досок они, совсем из старых. Однажды поздней осенью, когда наловили мы на живца полное ведро отличных окуней, шел я по мосточкам тем к берегу и ведро с рыбой тащил да удочки, а на самой шаткой, зыбкой досочке остановился – нос у меня зачесался, что ли. Отец уж на берегу, с веслами, что встал, говорит, что ворон считаешь – сейчас завалишься! Нет, отвечаю, я легонько. И тут же треск такой неприятный пошел, а я в воде ледяной оказался. И окуни самые упитанные и горбатые из ведра – прыг в воду, прыг. Отец даже не нашелся, что сказать на такую «несручность». Нога-то потом целую неделю болела. «Травма на производстве, бывает», – улыбнулся, узнав о случившемся, Былинкин. Но мостки не поправил. Что за Былинкин такой? О, Былинкин! Сейчас, через пару минут и до него доберемся.

Наконец, кирпичи извлекаются на свет божий. Их успели облепить крошечные улитки, и я не спеша снимаю каждую улиточку и возвращаю в озерное лоно. «Я уж рябины набрал и весла принес, а ты все лодку не открыл, – слышится отцовский голос. – На что ты там загляделся? Улиток собираешь? Или опять мостки проломил?»

Ну так вот. Повторял, повторял Батька лодочное заклинание, и лодка у нас, как вы уж поняли, появилась. Настоящая, устойчивая, со стланями[11] и прекрасными веслами, с носом, кормой и серединным сиденьем. Не сама появилась, понятное дело, а по случаю, по счастливому стечению обстоятельств.

На Большое озеро мы всегда ходили вдоль спортивной базы, где тренировались байдарочники. Однажды, после неудачного утра, просидев в топких тростниках несколько часов и выудив пять красноперок и одного худенького, какого-то блеклого карасика, мы брели с папой мимо знакомых ворот двухэтажного здания с огромными, заметными издалека буквами – «Лимпия». У ворот нас окликнул высокий, загорелый человек в клетчатой рубашке, запыленных джинсах и безнадежно – навсегда – перепачканных краской кедах. Мужчина протянул отцу широкую, по виду шершавую ладонь и приветливо улыбнулся, будто извиняясь за что-то:

– Меня Виктором зовут, Былинкиным. Я тут работаю. Когда шоферю́, когда малярю́, когда токарю́. А когда и пью. Вишь бетонный блок, ну там, на самом берегу? Это я его спроворил нынче. Ухетался до чертиков. Один, понимаешь, один дело-то провернул. А на бутылек не хватает…

Батька слушал, слушал и вытащил из кармана какую-то невеликую совсем, скомканную деньгу. «Так нормально? Хватит? А остальное – до дому доехать». Наш новый знакомый весь как будто засветился: «Хва, хва! Спасибыч! То, что нужно. Тебя как звать-то? Владимир Иваныч? Ясненько! А с тобой, значит, Ванек. Все, теперь что нужно – ко мне обращайтесь. Прям на Лимпию заходите и спрашивайте Виктора Былинкина, меня там каждая собака знает. Почему Лимпия? Да я, когда буквы примащивал, забыл поначалу „О“ присобачить. Так до сих пор и не прибил. А что? Хорошо – Лимпия!»

Отец не растерялся и спросил о лодке.

– Да какие тут могут быть вопросы? – Былинкин так широко развел в стороны руки, что едва ли не достал до противоположного берега. – Без проблем все сейчас устроим. Пошли к Директору, он у нас прижимистый, но добрый и меня уважает. Я ему машину три дня как всего на колеса поставил. Он свой человек. Пошли!

И мы пошли. Вместе с Былинкиным. На «Лимпию». К самому Директору.

Директор как раз стоял около эллинга, беседуя о чем-то с одним из тренеров.

– Вот, – радостно закричал Былинкин. – Рыбаков привел.

– Зачем? – не дожидаясь дальнейших разъяснений, спросил Директор.

– Так ведь… они того… без лодки…

– Ну и что?

– Как что? Мне помогли… ну… душевные они…

– Понятно, понятно… – Директор посмотрел на нас еще холоднее и как-то снизу вверх. – Значит, персонал спаиваем?

Нужно было срочно что-то делать. И в разговор вступил Батька:

– Мы не бесплатно, если возможно, будем брать лодочку на прокат.

– Нет, – задумчиво произнес Директор, глядя поверх наших с папой кепок. – Не надо никаких денег.

И неожиданно спросил:

– А краску быстросохнущую – тройку банок – притащите?

– Да завтра же! – в три голоса ответили мы с отцом и Былинкиным.

– И олифу?

– Само собой.

– И пяток замков с цепочками, а то у нас все лодки незакрытыми болтаются, на честном слове и одном весле.

– Будет сделано.

Директор перевел взгляд на своего собеседника-тренера, которым оказался как раз Горбачев.

– Есть у нас пробитая лодочка списанная?

– Да вон, в эллинге гниет.

– Значит, станет теперь она рыбацкой. Былинкин ее починит, залатает, покроет грунтом, покрасит, поставит на замочек. А ключи будут у тренеров и у… – Директор посмотрел на нас с Батькой, небритых, немного сгорбленных от усталости и жары, в запачканных рыбной слизью ветровках, в видавших виды кепочках. И, подобрав нужное слово, завершил речь верным определением: – у Дедов.

Так появилась у нас своя лодка на Большом озере. И так обрели мы среди спортсменов и тренеров меткое, хотя и совсем не отвечающее, моему, во всяком случае, возрасту, прозвище – Деды.

Рыбачим, помню, на середине Озера, вьякорились в донную тину, склонились над удочками, а кругом ребята тренируются, проносятся мимо нас на байдарках. Горбачев, следящий за младшей группой, дает спортсменам задание со своего радиопоста:

– Делаем заплыв по второй, третьей, пятой, седьмой и девятой воде. Стартуем от «Лимпии», финишируем прямо напротив Дедов. Как и вчера. Постоянство – важная штука.

То есть мы со временем стали частью Озера, его неотъемлемой ландшафтной особенностью. А может быть, вся жизнь человеческая есть просто точка отсчета на воде?

Другой тренер журил, бывало, ленивых учеников:

– Сегодня вы совсем сонные, мало, что ли, каши ели на завтрак? И что вы все время горбитесь в байдарках? Прямее спину держите! А то станете такими же сгорбленными, как вон та коряга на той стороне. Или как Деды!

* * *

…И вот мы оказываемся на воде, и я взмахиваю веслами. Батька сидит на носу – он всегда, на всех наших лодках, занимал почему-то это не очень-то удобное, узковатое место. Он не просто сидит – готовит рябиновый чай, выжимая прямо в термос начинающие краснеть сочные ягоды. Вкусно получалось. Горьковато, но вкусно! Отец готовит морс на носу, а я, как обычно, на веслах. После, когда мы приплывем на место, настанет время переместиться мне на корму и оттуда рыбачить. Я гребу совершенно бесшумно, синие лопасти тихо опускаются в воду, уключины размеренно поскрипывают. Я зачерпываю ладонью воды и поливаю уключины – скрип стихает. Теперь мы движемся как будто бы в невесомости. Ночь была холодной, и до сих пор над водой остается легкий туманец. В весельном водовороте высвечивается порой березовый или осокоревый лист. Сегодня тихо. Можно рыбачить на любом месте. Но какое выбрать?

В Большом озере было много рыбы. Но поймать ее составляло трудную задачу. Помимо лодки, хорошо отлаженных удочек, легкой и ароматной прикормки, нужно было знать точно – где ловить, представлять донный рельеф. У нас с Батькой вся озерная площадь делилась на воображаемые квадраты: «Начало», «Бухта Володарского», «У Локомотива», «Под деревьями», «У полосатого буйка», «Нулевое»… Каждое место имело свою историю. Начало – значит начало Озера, здесь близко проходила дорога, и мы приплывали сюда нечасто, в крайних только случаях, если северный ветер расходился не на шутку. У Локомотива – значит напротив гребной спортивной базы с созвучным названием. Хорошее место, доброе. Травяное мелководье заканчивается обрывчиком, где всегда берет добрая, крупненькая рыбка. Бухта Володарского называлась так благодаря лодке Петра Пантелеймоновича, о которой уже шла речь. В бухте Володарского всегда можно было укрыться от ветра и волны, остудиться в береговой тени, поскольку над бухточкой этой росли исполинские осокори. А этимология Нулевого места восходит к Виктору Былинкину и его причудам. Он однажды говорит нам с отцом: «У вас удочки, друзья, такие тонкие и гибкие, а у меня – простые, нулевые. И рыбачу я на Нулевом. Показать?» И Виктор запрыгнул к нам в лодку, показал, куда грести, и когда мы были на месте, около ввинченной им же, Былинкиным, в тинное дно странной железяки, похожей на какой-то марсианский гимнастический снаряд, Виктор ловким движением достал из воды привязанную к железке веревку. Вскоре со дна, в тине и водорослях, явилась миру огромная продырявленная железная бочка, открытая с двух сторон. В бочке плавало несколько черных сухарей и отчаянно бились довольно увесистые линьки. «Вот моя нулевая удочка и мое Нулевое место! – радовался Былинкин. – Никогда не подводят».

Виктор Былинкин – человек былинный, персонаж сказочный. Высоченный, нескладный, с ладонями как лопаты, с улыбкой – шире арбузной здоровенной корки. Захочет – гвоздь руками согнет. Любую грубую работенку смастачит. А захочет – тоненькой кисточкой нос у лодки подкрасит, чтоб «спешней плыть было», и за какие-нибудь пару часов, болтая с Веркой, корзинку сплетет из ивняка, из гибчайших талов приозерных: не корзинку – чудо. Легкая, прочная, возьмешь ее – рука поет. Рыбу сложишь – будет свежей хоть сутки. Былинкин делал – волшебник. Скамеечку под абрикосом, в теньке – пожалуйста. Новую дверь – пожалуйста. И все почти что задарма, просто так, от души. А душа-то – широкая! Ну а захочет – застопорит работу, отлынит от нее в свои закуты, отмахнется. И никакой Директор ему не указ.

Виктор Былинкин человек свободный. И ко всему причастный. Не стал править мостки по какому-то своему, внутреннему разумению – и история с моим провалом вышла. Не захотел прибивать букву – изменил летопись целой спортивной базы, где Международные старты случаются! Вот вам и «Лимпия».

Но бог с ними, с Былинкинскими былинными подвигами и линьками. Мы были нацелены на другую рыбу – караулили все чаще на середине крупных донных карасей. Караси у нас подразделялись на «гигантских», «порционных» и «сторожевых». Последних, чуть больше ладони, мы отдавали либо Былинкину, чему он был всегда несказанно рад, либо сторожам – той же Любе, или Нинке хромой, очень в действительности доброй и славной, или Верке. Вот почему заводила она веселый свой разговор про сметану да про хвост с чешуей. Мы, когда возвращались домой, еще к остановке не успевали подойти, а нас настигал доносимый с «Лимпии» ветерком дух жаренных в сметане карасиков.

* * *

…Да, сегодня тихо. Озеро лежит. И мы останавливаемся на самом, пожалуй, загадочном месте – Под деревьями. Деревья – это ориентир. Нужно было поставить лодку так, чтобы забрасывать удочки в отражения деревьев. Смотришь и на поплавок, и на древесные ветви, слегка подрагивающие на воде. Под деревьями брали самые крупные караси, хотя случались и бесклевные дни. С хорошей рыбой всегда так – то густо, то пусто. Уж как получится. «Ну что, я бросил кирпичи, – смотрит на меня отец. – А ты?» Понимаете, чтобы лодка держалась на воде строго параллельно берегу, необходимо было якориться синхронно, иначе весь день тебя будет мотать на ослабевающих, не натянутых до предела веревках. «Я тоже, – отвечаю. – Готово! Теперь закармливаем». После подкормки – пареного жмыха, сдобренного перетертыми калеными семечками, – начинается время ожиданий. Первые поклевки все равно случатся – если случатся, наверное никогда не знаешь! – не раньше чем через час, и отец делает карандашные наброски для будущих пейзажей, а я наливаю в крышку от термоса рябиновый чаек, чтобы чуток подостыл.

Лодка, она ко многому обязывает, требует постоянства. А мы с Батькой любили, как говорилось уж, постоянные величины.

Не побывал два-три дня на рыбалке, не навестил свою лодочку на Озере – и уже не по себе становится. Как она там, не пробилась ли, не потонула от ливня, не заржавел ли замочек? Не вытащил ли кто из-под мостков наши универсальные якоря – продырявленные Былинкиным кирпичи? Не погреб на лодке – и на душе как-то тяжело. И начали мы рыбачить на Озере каждый день. Я учился в аспирантуре и не очень-то обременял себя походами на кафедру или к научному руководителю, так что время с отцом у нас было. Не скажу, что свободное время. Потому что рыбалка, постоянная сосредоточенная рыбалка, чем-то похожа на работу. Жара ли тридцатипятиградусная нависает над водой, северный ветер ли гонит волну, листвой ли осенней засыпается озерная гладь, льдинки ли первые завязываются – мы на своем посту, на своем месте, в лодке. А уж если пропустим денек-другой, то Былинкин, поднимаясь со сколоченной им же скамеечки под абрикосом, встречает нас упреком:

– Травмы на производстве в этот раз не было. Так что записываю прогул, и выговор вам строгий, выговор.

На зиму мы вместе с Былинкиным убирали лодку в теплый эллинг, и когда приходили на Озеро порыбачить по льду, обязательно наведывались на «Лимпию», разыскивали Былинкина, и если он не был пьяным, то открывал эллинг и показывал нам нашу лодочку-кормилицу.

– Вот она, никуда не делась, отдыхает. В апреле подкрасим – и на воду!

И среди суровой зимы нам становилось от таких слов теплее и радостней.

* * *

…Озеро постепенно затягивает нас в свой убаюкивающий, размеренный мир, где каждый на своем месте, где у каждого деревца, у каждой камышинки имеется особенное предназначение. Все, оставленное в городе, забывается как сон, теряет смысл, исчезает. Только озерная вода, только чайки, только поплавки и отражения имеют значение. Несколько часов на Большом озере превращаются в вечность, и тебе кажется, что и Былинкин, и Верка, и Володарский, и Нинка хромая – они навсегда, и навсегда – былинкинская скамейка у входа, сторожевая кандейка, и лестница, и мостки, и рябина, и лодка. И старина мост, и чайка, ныряющая в мостовую арку. В лодке ты чувствуешь себя бессмертным. Раз за разом перезакидываешь удочку в прогалы между кучевыми облаками и отражениями дерев и не мыслишь даже, что может закончиться когда-нибудь он, такой прекрасный, просторный день.

Иногда, впрочем, озерная упорядоченная жизнь обрушивалась. Происходило это раза два-три в год, когда доносились до «Лимпии» слухи о предстоящем визите какого-нибудь местного чиновника, инспектора или даже заместителя первого заместителя – на федеральном, не дай бог, уровне. Директор ходил сам не свой, вся его степенность куда-то пропадала, и он направо и налево метал грозные взгляды и распоряжения. Нелепые, бессмысленные и совершенно бесполезные. Видит, скажем, брошенный во дворе окурок и кричит Нинке хромой, которая, как назло, в этот день дежурит:

– Почему двор не убран? Немедленно подмести!

Нинка хватает метлу и ковыляет к окурку, попутно понося на чем свет стоит и окурок, и инспектора, и директора, и все федеральные власти вместе взятые. Да и то правда – разве спасешься от федеральной проверки или чиновной немилости жидкой и кривоватой Нинкиной метлой? Но Директор того не понимает в запале. Он уже ревет на Былинкина, не ко времени попавшегося ему на глаза:

– Чем это от тебя несет? И что это за рванье на тебе? Ты что, пил сегодня, прямо на работе пил?

И чего только он так удивляется – всем известно, и в первую очередь Директору, что Виктор никакое дело без бутылочки не поднимет. Конечно, пил – вот новость-то. Былинкин, чтобы сгладить удар, быстренько переодевается и переобувается – вместо перепачканных краской кед и джинсов являются кроссовки и брюки, тоже, впрочем, изрядно выпачканные, только неизвестно чем.

– Уйди с глаз моих, закройся где-нибудь в подсобке, – машет рукой Директор на Былинкина, который и рад уединиться с недопитым «Солнцедаром».

Из своего домика у края леса срочно вызывается на помощь Верка. Она приходит недовольная, со злыми глазами – не в свою смену надо вахту нести, а кто оплатит? Директор-то жим-жим. Верку посылают к мосту – в разведку, стало быть, следить, не едут ли высокие гости.

Все ждут грома и молний. Даже Горбачев в своей радиорубке переходит на сугубо официальный тон, а то и вовсе замолкает.

И только Петр Пантелеймонович, который здесь дольше всех, не обращает внимания на директорские крики. Смена не его, и он занят важным делом – проверяет со своей личной громыхающей железной посудины, похожей на водный танк, в свое свободное личное время «дырявенькую сеточку», как он выражается. Между нами говоря, в сеточке той метров сто по меньшей мере. Директор, бегая по берегу, просит Володарского убраться с озера, но тот и ухом не ведет. «Никто не приедет, – говорит он спокойно, высвобождая очередного карася из ячеи. – Не будем поддаваться пропаганде!»

Чаще всего так и получается. Слухи о проверке не подтверждаются. Верка заглядывает на базу и гаркает: «Не явились ваши гости, не доехали. С моста, может, бухнулись? Туда им и путь». Нинка перестает уныло мести место, где был замечен окурок (при этом весь двор остается в окурках, семечках, каких-то грязных бумажках и абрикосовых косточках), и бросает метлу в угол кандейки. «Мать иху растак!» – отчаянно стучит она своим бадиком[12]. Директор еще какое-то время напряжен, взволнован, но потом ему передают, что проверка откладывается до зимы. Это все равно как навсегда. Верку снова отправляют на задание – на этот раз она идет с удовольствием. И захватывает с собой Былинкина. Им выдаются деньжата и поручается притащить всего вкусного из мостотрядовского магазинчика – «Тридцать второго». И на «Лимпии» решают отметить это дело всем коллективом.

* * *

…Поплавок приподнимается и медленно уходит на дно. Я неспешно, несильно подсекаю, зная, что предстоит долгая упорная борьба. Рыбина сначала пытается вытянуть леску в одну линию с подсечкой, но я потихонечку гашу сильные удары, потом несколько кругов вокруг лодки, тут главное не дать добыче запутать снасть за якорную веревку. Ближе к поверхности, ближе. Появляются водовороты. И вскоре показывается спинной плавник громадного карася. Отец ловко подсачивает золотую рыбину. Мы кладем ее в сплетенную Былинкиным ивовую корзинку, сверху укрываем прохладными листами мать-и-мачехи. Один есть! И тут же поклевка у Батьки… Потом ловится с десяток небольших, сторожевых, карасиков. А потом клев стихает. Пора домой. До завтра. Пока собираемся, я тихонечко отпускаю одну самую живучую рыбку. На счастье. Отец качает головой, не одобряя подобного баловства. Но не ругается – рыбы поймали предостаточно. Приплываем на базу, я топлю кирпичи, Батька закрывает на ключ лодку, и мы заходим на «Лимпию». У отца в руках целлофановый пакетик со «сторожевыми» карасями.

– Владимир Иванович! – едва выговаривает заплетающимся языком Батькино имя Былинкин, широко разводя ручищи для объятий. – Золотой ты наш человек, садитесь с Ванечком, будете гостями нашими дорогими.

Отец отшучивается, картинно хватается за сердце, говорит, мол, нельзя, что ж делать-то? И, в свою очередь, передает Верке рыбу.

– Ой, да не надо, – встает она, покачнувшись, – не надо, я вас и так любить буду, у нас тут еды сегодня полно…

– Еды полно, – вступается в диалог Директор, будто бы протрезвев, – а карасей жареных, да в сметане, точно нет.

Верка берет пакет, матюкается и плетется вверх по лестнице, на кухню.

И когда мы доходим почти до самой мостотрядовской остановки, когда уже слышим гул моста, ветерок с Большого озера доносит голос Горбачева, голос самого Большого озера: «Сегодня проверка миновала, но настоящий спортсмен всегда должен быть готов к испытаниям».

И издалека видать, как высоко поднимается длиннющий шест с пристроенной к нему белой косынкой, – это Яшка Голубятник поднимает вверх свою крылатую команду, задевая шестом облака, какие пониже.

И с «Лимпии» доносится запах жареных карасиков.

Фирменных Веркиных «сторожевых».

В сметане.