Эмиль Дюркгейм и Роберт Мертон на Украине 2014 года нашли бы полное подтверждение своей теории социальной аномии. Стремительное, почти одномоментное по историческим меркам разложение, дезинтеграция и распад системы устоявшихся ценностей украинского общества в «майданный период» привели в состояние, когда старые нормы больше не соответствовали новым провозглашенным идеалам. За этим следовали жесткие социальные девиации с лавинообразным обрушением всех моральных опор общества. В итоге пытать, убивать, оскорблять, насиловать, грабить стали не только маньяки и патентованные мерзавцы.

Значительная часть украинского общества приняла состояние, когда мозг вводит в «слепую зону» творящийся беспредел «своих» и сам находит этому оправдание. Гитлеровское общество в этом смысле не было единичным феноменом. У профессиональных врачей-психиатров известен такой казус. Если к больному с определенным диагнозом обратиться и сказать: «Уважаемый, хочу с вами посоветоваться. У меня есть пациент с некоторыми симптомами. Но мы не можем окончательно определиться, пограничное ли это состояние или уже болезнь?» После этого начать описывать симптомы того самого больного, с которым вы общаетесь, не называя имен, то в ответ вы услышите: «Да он полный псих! Конечно же, он болен».

Мозг таких больных не способен к сравнительной самоидентификации. Такая же болезнь была свойственна многим участникам украинского процесса. Как пела когда-то одна украинская поп-группа, «мозг обезьяны видит обезьяну».

Приехав в начале июля в Донецк, я был поражен, как быстро жители еще вчера общей страны и с одной, и с другой стороны перешли от уличных митингов к взаимному истреблению, причем массовому и остервенелому.

Анекдот. «В горах терпит крушение самолет. Отправляется спасательная экспедиция. В итоге спасатели выходят на гору с обломками самолета. Рядом разожжен костер, у которого какой-то человек доедает человеческую ногу. Возле огня навалена большая куча человеческих костей и останков. Увидев спасателей, он в слезах бросается к ним и, захлебываясь, падает им в ноги с криками:

– Да, я их всех съел! Я был вынужден! Это борьба за существование, или я, или меня! У меня дети, мир жесток, и таковы законы природы! А-а-а!

– Мужик, мы все понимаем… Дети, природа, существование… Но с момента катастрофы прошло всего двое суток…»

Очень показательным было состояние органов внутренних дел, которое можно считать типичным для любой войны и революции. Военный или околовоенный оказался страшнее и могущественнее человека с удостоверением. Чувствующие себя в обычной жизни хозяевами положения работники милиции и других правоохранительных органов мгновенно проиграли эволюционное состязание ребятам с автоматами. Только в Донецкой области общая численность представителей органов внутренних дел насчитывала более 16 000 человек. И это без прокуратуры, внутренних войск, пенитенциарной системы, СБУ, пограничников, спецсвязи, разведки и т. п.

Простая арифметика. В начале июля 2014‑го «Оплот» составлял не более 600–800 человек, «Восток» – порядка 800–900. У Безлера было около 350–400. Небольшие группы казаков, РПА и т. д. тоже не давали больших цифр. Задавить восстание правоохранители могли… но боялись.

«Задача. На одном острове живет два племени. В одном сто человек. И каждый хочет взять палку и пойти войной на соседей. В другом – десять тысяч. И каждый хочет, чтобы сосед взял палку и пошел войной на соседнее племя. Вопрос: кто победит?»

Кстати, этот процесс характеризует не только соотношение сил, но и степень народной поддержки. Потому что в первую очередь боялись ее. Ну и Россию, конечно. Плюс послемайданная организационная дезинтеграция. Когда мы зашли в Донецкое областное УВД, то сотрудников полиции пришлось буквально собирать.

Была проделана огромная работа по перезапуску системы. Первые 500 человек, принявшие присягу, категорически отказывались выезжать на вызовы и выходить в патруль. Причины для этого были. Пулю можно было поймать просто так, особенно с учетом пока еще наличия на форме украинской символики – другой просто не было. Шевроны быстро срезали, позже была заказана новая форма, появились первые автомобили ГАИ с атрибутикой ДНР. Чтобы уйти от украинских ассоциаций и обозначить вектор гармонизации с Россией, милицию решили переименовать в полицию. Патрули усиливали ополченцами, и только это на первом этапе стабилизировало ситуацию.

Вообще положение полиции почти всегда (если, конечно, она выполняет только традиционные правоохранительные функции) является барометром войны и контроля над ситуацией властью или ее отсутствия. Чем больше в обществе силы «ксивы» – удостоверения, тем меньше силы автомата и наоборот.

Вспоминаю в связи с этим курьезный случай. В сентябре 2014 года в момент проведения совещания руководства внутренних дел ДНР в зал вошел помощник и заявил:

– Прибыла, хм… Пыль.

– Кто?!

– Пыль!

В этот момент вошла маленькая, ростом не более 150 сантиметров, очень смешная девушка и заявила:

– Я должна осмотреть ваше здание на предмет наличия серверов, передающих информацию на Украину! Есть такая информация…

– Ты кто, милая?

– Я – Пыль! От Хмурого…

Общий хохот и рассуждения про пыльного Хмурого и хмурую пыль. Но на улице в этот момент было не так смешно. Группа спецназа, прибывшая вместе с барышней, брала в окружение здание УВД и расставляла снайперов.

Когда спустя время, уже в московском офисе «Союза добровольцев Донбасса», перед вручением знака добровольца я напомню этой девчушке тот случай, Екатерина страшно покраснеет и начнет сбивчиво вспоминать, почему так произошло.

В итоге, конечно, конфликт преодолели, все кому нужно принесли извинения, но факт оставался фактом. Навыки решать вопросы по принципу «у кого больше оружия» приходят легко и уходят очень сложно, формируя привычки даже в собственной среде.

Так, в сентябре я приказал задержать одного из командиров «Оплота» с позывным Сталкер. Для этого были веские причины. Так как он был депутатом Верховного совета, то задерживали его у территории госадминистрации. Уже к вечеру здание МГБ было оцеплено «Оплотом», и один из командиров с позывным Кадет предлагал мне выдать их товарища под угрозой штурма. Я знал, как реагировать в таких ситуациях, и решил вопрос с конфликтом.

Но такие случаи на первых порах бывали регулярно. Здание МГБ ДНР пережило три полноценные попытки штурма нашими же ополченцами, в том числе при последнем, произошедшем 11 ноября 2014 года, нападавшими были тяжело ранены трое случайных прохожих.

В другой раз одно из оперативных подразделений МГБ инициировало задержание группы лиц, обоснованно подозреваемых в совершении тяжкого преступления. Для силовой поддержки оперработников и следователя я поручил привлечь спецназ министерства.

Выехали на задержание. Через какое-то время мне доложили, что один из бойцов спецназа убит в перестрелке, остальные сотрудники блокированы значительно превосходящими силами «Востока» и разведуправления Минобороны ДНР.

Так как к тому времени у меня были уже налажены отношения со всеми ключевыми командирами, вопрос быстро разрешился. «Востоковцы» были отозваны, а командование военного разведуправления даже предложило расстрелять своих бойцов, виновных в происшедшем. Я отказался. Нарушая сам, можешь ли ты спрашивать с других?

В итоге выяснилось, что трагическая история стала следствием очередной нескоординированности и излишнего количества оружия на руках внутри города. В момент, когда сотрудники МГБ блокировали интересующую квартиру, в расположенной рядом отдыхало двое бойцов «Востока». Решив, что столкнулись с диверсионно-разведывательной группой противника или же, по другой версии, что пришли за ними, они вызвали подкрепление, а сами заняли господствующую позицию и открыли огонь. Подъехавшие на подмогу «востоковцы» пересеклись с бойцами военной разведки, и те по-братски предложили помочь в ликвидации «украинских диверсантов». Лишь срочное вмешательство позволило избежать еще более трагичных последствий.

По факту происшедшего было возбуждено уголовное дело, начато расследование, виновные задержаны. Я же вышел со срочной инициативой предельно ограничить ношение оружия в городских условиях, ввести для бойцов увольнительные и по возможности вывести подразделения ополченцев из районов компактного проживания мирного населения.

Всеобщая вакханалия по обе стороны фронта соседствовала с вполне системным и циничным подходом. Дело в том, что в специальных теоретических разработках военного дела существует набор рекомендаций, хорошо знакомых, например, офицерам спецподразделений военной разведки. Суть сводится к тому, что в ходе войны в случае решения партизанских или иных специальных задач в глубине территории противника (например, при формировании анклава обороны, зон контроля партизанских отрядов) нужно проработать несколько принципиальных вопросов. Первый из них – безопасность, второй – снабжение.

Безопасность должна быть обеспечена формированием фона, когда резко снижаются предпосылки к сопротивлению на местном уровне. Когда лишь только имя боевого командира наводит трепет на окружающих. Для этого необходима серия показательных карательных акций, чтобы они формировали стереотип животного ужаса к сопротивлению столь суровому отряду или командиру.

Но такой экстремальный метод обязательно сопровождается созданием квазивластных институтов. Большевики почти идеально реализовали схему в своем «красном терроре». Ну, или лидеры преступных сообществ с их «судилищами по справедливости»

Решением первой задачи создаются предпосылки для реализации второй. Местные далее сами кормят и снабжают. При достаточном уровне контроля обстановки за счет авторитета и страха решение вопросов самообеспечения приобретает чисто технический характер.

Такое специальное военное командование в основном лишь регулирует вопросы судопроизводства, где выступает конечной инстанцией принятия решений, назначает гражданских или военно-гражданских управленцев. Такой коллективный «полковник Куртц» из «Апокалипсиса сегодня». Все. Далее, по принципам синергетики, система управления обществом воспроизводит сама себя.

Проблема такой методики, которая при правильной ее реализации становится очень эффективной, лишь в одном. Она разработана в отношении врага. И если ты поступаешь таким образом у себя дома, а не где-то в Нью-Гэмпшире или под Вроцлавом, то теряешь преимущества имиджа справедливой освободительной борьбы, поддерживаемой населением. Если, конечно, у тебя при этом не функционирует эффективный пропагандистский аппарат и не наличествует мощная идеология.

Указанную методику активно практиковали украинские военные и особенно так называемые добровольческие националистические батальоны. Так, летом 2014-го батальон «Айдар»[1] устроил известную карательную операцию в поселке Новосветловка. Сначала была проведена подомовая зачистка поселка, назначена новая администрация из числа лояльных жителей. Показательно взорвали советские памятники и перед жителями казнили несколько человек, подозреваемых в связях с ополчением.

Несмотря на отсутствие какой-либо необходимости, под предлогом регистрации бойцы добробата согнали всех жителей в церковь, стали ее обстреливать и попытались поджечь. Пострадало много местных. В дальнейшем сами «айдаровцы» эту историю доводили жителям других населенных пунктов ЛНР как угрожающий и воспитательный пример. Такие случаи были повсеместны.

Но возникали (конечно, пусть и не столь массово) попытки и у некоторых наших командиров стать местным «Куртцем». Приходилось жестко пресекать. И это стало отдельным направлением работы.