Огромная проблема изучения женских имен, да и вообще женщин в Древней Руси связана с тем, что они появляются на страницах летописей гораздо реже мужчин. Это князья постоянно куда-то ходят, что-то «сдумывают», с кем-то воюют. А женщины в большинстве своем лишь рождаются, рожают кого-то еще, выдаются замуж и уходят в монастырь. Обидно.
Однако вряд ли практика имянаречения у княгинь и княжон сильно отличалась от той, что работала в отношении их братьев, отцов, дедов и дядьев. Единственным отличием будет разве что бо`льшая гибкость женского именослова. Все потому, что история женских имен чаще оказывается связана с их обменом между разными династиями или ветвями одной династии при заключении браков.
В русских летописях вплоть до XII века имена княжеских невест, а также имена почивших княгинь подчас вообще не фиксируются. Упоминается лишь сам факт того, что князь такой-то женился на дочери или сестре другого князя. Если же княгиня или княжна умирает, то упоминание этого события также будет ссылаться скорее на мужчину – отца или мужа конкретной женщины. Подобное отношение к самому факту упоминания женщин согласуется с традициями родовой системы, когда в центре внимания летописцев оказывается именно князь или его мужские родственники. При этом женщина вполне могла заниматься благотворительностью, строить монастыри, церкви, сопровождать своего мужа в военных походах, вести переговоры. Вот только летописцу было все равно. Основным субъектом всех этих событий оставался мужчина, женой или дочерью которого являлась та или иная женщина. Отсюда появляются многочисленные Ярославны, Глебовны и Мономаховны – отсылки к мужскому началу.
Те немногие упоминания отдельных женских имен в период до XII века связаны зачастую с необычными, экстраординарными событиями, которые выводили женщину за границы традиционных родовых отношений. Так, зачастую сообщаются имена княжон, что предпочли уйти в монастырь, нежели выйти замуж. То же самое и с княгинями, чей брак по разным причинам не удался. Судя по всему, неудачный брак или монашество становились своеобразным рычагом, выводившим женщину из общей традиции ее именования по отцу или мужу.
Но даже при таком весьма пренебрежительном отношении к самим женщинам их имена имели значение. И пусть сами князья могли не отдавать себе отчета в важности их жен и дочерей, однако они становились проводниками изменений в родовых и династических системах использования имен. Иногда девочки, как и наследники второй очереди, становились своеобразным «полигоном» для испытания новых традиций имянаречения и моделей поиска подходящих для семьи имен. Удачный «опыт» мог обеспечить закрепление имени в династическом именослове и присвоение тех или иных имен наследникам уже первой очереди.
В отличие от мужчин, женщины, что становились частью внутрикняжеского мира, часто могли приходить извне. Так было с многочисленными женами из числа половецких семейств, крестившихся в соответствии с традициями новой семьи, а также с теми женщинами, что не принадлежали к княжеским родам вообще – такие примеры тоже есть. К тому же женщины гораздо чаще своих мужей или отцов принимали постриг, что делает саму процедуру изменения имени гораздо более широкой.
Традиции имянаречения девочек, судя по всему, долгое время повторяли правила присвоения имени новому наследнику. Во времена языческие и раннехристианские, большое значение имела родовая значимость конкретного имени, а позже – значимость святого покровителя и семейная «популярность» имени в той или иной династической ветви. Сохранялся, судя по всему, и запрет на наречение ребенка тем же именем, что имеет здравствующий родственник.
Однако даже так женские имена в династии Рюриковичей долгое время оставались весьма разнообразными, фиксируя широкие связи Руси с Польшей, Чехией и Скандинавией. И это не считая иных родов, которые могли пользоваться уважением на Руси как, например, род полоцких князей или семейства уважаемых новгородских бояр, с которыми также могли заключить брак.
Довольно часто родовые имена Рюриковичей имели мужской и женский варианты для универсального использования. Такие имена, как Ярослава, Всеслава или Ростислава, были весьма распространены, обладая теми же свойствами, что и мужские имена. Через них на детей переходил авторитет их предков, а также фиксировалась преемственность власти, которой можно было воспользоваться при выдаче дочери или сестры замуж. Еще одним знакомым именем с двумя вариантами будут имена Олег и Ольга. Последнее стало довольно популярным в княжеском именослове по очевидным причинам наличия княгини с таким же именем. Однако прочие скандинавские имена, вроде той же Уты, также периодически встречались в X–XI веках.
Известны также и иные вариации славянских женских имен с окончанием «-слава», которые, однако, не имеют подходящих аналогов в русской традиции имянаречения. Так, сестру датского конунга Кнуда Великого (1018–1035) звали Святослава, а дочерью Галицкого князя Владимира Ярославича (1188, 1189–1199) была Болеслава. Правда, такие имена не очень подходят русской традиции – они в ней не встречаются. Зато они вполне хорошо вписываются в польские и чешские именословы, где подобные пары вполне работали. А если учесть весьма плотные связи династии Рюриковичей с Польшей, то в целом такая ситуация вполне объяснима. Другое дело, что эти имена в княжеский именослов так и не вошли, оставшись проявлением отдельных контактов с иностранными государствами.
Встречались в женском именослове и уникальные имена, мужские варианты которых не появлялись на Руси вообще.