Информационным режимом мы называем такую форму господства, при которой информация и ее переработка посредством алгоритмов и искусственного интеллекта существенно определяют социальные, экономические и политические процессы. В противоположность дисциплинарному режиму, эксплуатации подвергаются не тела и энергия, но информация и данные. Решающим для увеличения власти теперь оказывается не владение средствами производства, но доступ к информации, позволяющей осуществлять психополитический надзор, управлять поведением и прогнозировать его. Информационный режим стыкуется с информационным капитализмом, превращая его в надзорный капитализм, а людей – в потребительский скот и набор данных.

Дисциплинарный режим – форма господства, присущая промышленному капитализму. Он имеет машинную форму. В нем каждый – колесико внутри дисциплинарной машины власти. Дисциплинарная власть проникает в нервные пути и мышечные фасции и делает «из бесформенной массы, непригодной плоти» «требуемую машину»¹. Она фабрикует «послушные» тела: «Послушное тело можно подчинить, использовать, преобразовать и усовершенствовать»². Послушные тела как производственные машины выступают носителями энергии, а не данных и информации. При дисциплинарном режиме люди – выдрессированный рабочий скот.

Информационный капитализм, основанный на коммуникации и сетях, делает устаревшими такие дисциплинарные техники, как изоляция, строгая регламентация труда и телесная муштра. Послушность (docilité), означающая также понятливость и покорность, не относится к идеалам информационного режима. Подчиненный субъект информационного режима не послушен и не покорен. Скорее он мнит себя свободным, аутентичным и креативным. Он производит себя и разыгрывает себя [performt sich].

Дисциплинарный режим Фуко использует изоляцию как инструмент господства: «Одиночество – первое условие полного подчинения»³. Паноптикум с его изолированными камерами – это находка и идеал дисциплинарного режима. Однако изоляция не может сохраняться при информационном режиме, который эксплуатирует именно коммуникацию. При информационном режиме надзору подлежат данные. Изолированные друг от друга заключенные дисциплинарного паноптикума не создают данных, не оставляют информационного следа, поскольку они не коммуницируют.

Цель биополитической дисциплинарной власти – тело: «Для капиталистического общества важна прежде всего биополитика – биологическое, соматическое, телесное»⁴. При биополитическом режиме тела впрягаются в машинерию производства и надзора, которая оптимизирует их посредством дисциплинарной ортопедии. Напротив, информационный режим, наступление которого Фуко, по всей видимости, не заметил, не проводит биополитики. Его интересуют не тела. Посредством психополитики он овладевает психическим. Сегодня тело в первую очередь – предмет эстетики и фитнеса. Оно по большей части освободилось от дисциплинарной власти, стремившейся посредством муштры превратить его в рабочую машину, – по крайней мере, это верно для западного информационного капитализма. Теперь телом завладела индустрия красоты.

Всякое господство проводит собственную политику обнаружения. Режиму суверенитета необходимы пышные инсценировки силы. Его медиум – спектакль. Господство заявляет о себе в блеске театрального представления. Действительно, его легитимирует именно блеск. Церемонии и символы власти укрепляют господство. Ориентированная на публику хореография и реквизиты насилия, мрачное празднество и церемониал казни служат господству театром и спектаклем. Истязаемое тело выставляется на публичное обозрение. Палачи и обвинители – актеры. Общественное место – сцена. Суверенная власть обнаруживает себя театрально. Она власть, которая дает себя увидеть, которая себя оглашает, хвалится и сияет. Однако подданные – те, на кого рассчитано ее явление, – долгое время остаются невидимы.

В противоположность досовременному [23] режиму суверенитета современный дисциплинарный режим описывает не общество зрелища, а общество надзора. Пышные празднества суверенитета и показная демонстрация силы уступают место неприметной бюрократии надзора. Люди находятся «не на скамьях амфитеатра и не на сцене, а в паноптической машине»⁵. При дисциплинарном режиме отношение видимости полностью переворачивается. Видимы становятся не господствующие, а подвластные. Дисциплинарная власть делается невидимой, но подданным при этом навязывает перманентную обнаружимость. Хватка власти остается незаметной, тогда как подвластные выставлены под свет прожектора. «Постоянная видимость» крепко удерживает дисциплинарного индивида в состоянии покорности⁶.

Эффективность дисциплинарного паноптикума состоит в том, что его заключенные ощущают себя под постоянным наблюдением. Они делают надзор частью своего нутра. Для дисциплинарной власти существенно «состояние сознаваемой и постоянной видимости»⁷. В государстве надзора у Джорджа Оруэлла обнаружимость гарантирует Big Brother: Big brother is watching you [24]. При дисциплинарном режиме видимость подвластных обеспечивается пространственными мерами, такими как заключение и изоляция. Им отводятся специальные места в пространстве, которые они не могут покинуть. Их мобильность существенно ограничивается, дабы они не смогли избежать паноптического захвата.

В информационном обществе присущие дисциплинарному режиму среды заключения распадаются до состояния открытых сетей. Для информационного режима характерны следующие топологические принципы: прерывность упраздняется в пользу непрерывности. Заключение уступает место открытости. Вместо камер изоляции – сети коммуникации. Видимость обеспечивается теперь совершенно иначе: не изолированием, а подключением к сети. Цифровая информационная техника позволяет превратить коммуникацию в надзор. Чем больше данных мы генерируем, чем интенсивнее коммуницируем, тем эффективнее становится надзор. Мобильный телефон как аппарат надзора и порабощения эксплуатирует свободу и коммуникацию. Впрочем, при информационном режиме люди не чувствуют, что за ними осуществляется надзор, они ощущают себя свободными. Парадоксальным образом именно чувство свободы укрепляет господство. Этим информационный режим фундаментально отличается от режима дисциплинарного. Господство достигает завершения в тот момент, когда свобода и надзор становятся одним целым.

Информационный режим наступает без всякого дисциплинарного принуждения. Людям не навязывается никакой паноптической видимости. Совсем наоборот, они обнаруживают себя без всякого принуждения – по внутренней потребности. Они производят себя [sich produzieren], то есть выводят самих себя на сцену. Французский глагол se produire означает давать публичные выступления. При информационном режиме люди сами стремятся к видимости, тогда как при дисциплинарном режиме их к этому принуждали. Они охотно выходят под луч прожектора и даже жаждут этого, в то время как заключенные дисциплинарного паноптикума стремятся от него увернуться.

Транспарентность – так называется политика обнаружения при информационном режиме. Размах транспарентности ускользает от того, кто ограничивает ее публичной информационной политикой, проводимой тем или иным институтом или человеком. Информационный режим навязывает транспарентность систематически. Императив транспарентности гласит: все должно быть доступно в виде информации. Транспарентность и информация имеют одинаковое значение. Информационное общество – это общество транспарентности. Императив транспарентности дает информации свободно циркулировать. По-настоящему свободны не люди, а информация. Парадокс информационного общества гласит: люди – узники информации. Они сами наложили на себя оковы тем, что коммуницируют и производят информацию. Цифровая тюрьма транспарентна.

Флагманский магазин Apple в Нью-Йорке имеет вид стеклянного куба. Это храм транспарентности. С точки зрения политики обнаружения он архитектоническая противоположность Каабы в Мекке. Кааба дословно значит «куб». Плотное черное покрывало лишает ее прозрачности. Лишь жрецы могут попасть внутрь. Арканум [25], нечто совершенно непроницаемое, – конститутивная черта теополитического господства. Внутреннее, укрытое от взглядов помещение греческого храма называлось adyton (буквально: «сокровенное»). Посещать священную комнату могли только жрецы. Господство основано тут на тайне. Напротив, магазин Apple прозрачен на все 360 градусов. В основное помещение под землей ведет лестница. Кааба под черным покровом и стеклянный магазин Apple – наглядная демонстрация двух форм господства: арканума и транспарентности.

Стеклянный куб Apple намекает на свободную и безграничную коммуникацию, но в действительности воплощает беспощадное господство информации. При информационном режиме люди становятся полностью прозрачны. Но само господство непрозрачно. Транспарентного господства не бывает. Транспарентность – лицевая сторона процесса, который остается невидимым. Сама транспарентность не транспарентна. У нее есть оборотная сторона. Машинное отделение транспарентности окутано тьмой. Так мы вручаем себя все возрастающему могуществу алгоритмического черного ящика.

Господство информационного режима остается незаметным за счет того, что полностью сливается с повседневностью. Оно прячется за услужливостью социальных сетей, удобством поисковиков, убаюкивающим звучанием голосовых помощников и любезной предупредительностью умных приложений. Смартфон оказывается очень полезным информатором, который подвергает нас постоянному надзору. Умный дом тщательно протоколирует нашу повседневную жизнь, превращая само жилище в цифровую тюрьму. Бытовые роботы, избавляющие от утомительной уборки, полностью картографируют жилище. Опутанные сенсорами умные спальни осуществляют надзор даже во время сна. Под предлогом удобства надзор проникает в повседневность. В цифровой тюрьме, поданной как зона комфорта, исчезает всякое сопротивление господствующему режиму. Лайк исключает любую революцию.

Информационный капитализм присваивает неолиберальные техники власти. В противоположность техникам власти дисциплинарного режима они работают не через принуждение и запрет, а через положительное стимулирование. Они эксплуатируют свободу, а не подавляют ее. Они руководят нашей волей на бессознательном уровне, а не пытаются ее насильственно сломить. Репрессивная власть дисциплины уступает умной власти, которая не приказывает, а нашептывает, не раздает команды, а подталкивает, то есть тонкими средствами стимулирует поведенческий контроль. Надзор и наказание, по которым можно узнать фукольдианский дисциплинарный режим, уступают место мотивированию и оптимизации. При либеральном информационном режиме господство выдает себя за свободу, коммуникацию и сообщество.

Неолиберальные техники власти были усвоены инфлюенсерами YouTube и Instagram [26]. В какой бы сфере они ни разворачивали свою деятельность – путешествия, красота, фитнес, – инфлюенсеры непременно обещают свободу, креативность и аутентичность. Реклама продуктов, которую они ловко встраивают в свои самоинсценировки, не раздражает. Поэтому они востребованы и желанны, в то время как привычная реклама на YouTube устраняется с помощью приложений-блокировщиков. Инфлюенсер становится образцом для подражания. И у всего этого появляется религиозное измерение. В облике тренера по мотивации инфлюенсер выдает себя за спасителя. Подписчики (followers), словно последователи, причащаются их жизни, покупая продукты, потреблению которых те якобы отдают предпочтение в своей инсценированной повседневности. Тем самым подписчики совершают цифровую евхаристию. Социальные медиа напоминают церковь: лайк – это аминь. Поделиться – значит причаститься. Потребить – значит освободиться. Повторение как драматургия инфлюенсеров не наскучивает и не превращается в рутину. Напротив, оно придает всему характер литургии. В то же время благодаря инфлюенсерам продукты потребления предстают принадлежностями самореализации. Так в потреблении мы доходим до самоуничтожения, самореализуясь до смерти. Потребление и идентичность становятся одним и тем же. Сама идентичность превращается в товар.

Нам мерещится свобода, хотя вся наша жизнь протоколируется в целях психополитического контроля за поведением. При неолиберальном информационном режиме функционирование власти обеспечено не осознанием непрерывного надзора, а чувством свободы. В противоположность Большому Брату с его недоступным прикосновению телеэкраном, умный тачскрин все делает доступным и потребляемым. Тем самым он создает иллюзию «свободы на кончиках пальцев»⁸. При информационном режиме быть свободным означает не действовать, а кликать, лайкать, постить. Поэтому едва ли он наталкивается на сопротивление. Ему не нужно опасаться революций. Пальцы не способны на действие [27] в эмфатическом смысле. Они всего лишь орган потребительского выбора. Потребление и революция исключают друг друга.

Главный признак классического тоталитаризма как секулярной политической религии – идеология с ее «претензиями на тотальное объяснение». Идеология как рассказ обещает «объяснить весь ход исторических событий, включая полное объяснение прошлого, полное понимание настоящего, надежное предсказание будущего»⁹. Идеология как тотальное прояснение мира полностью устраняет опыт контингентности, всякую неизвестность.

Своей одержимостью данными – датаизмом – информационный режим обнаруживает тоталитарные черты. Он притязает на тотальное знание. Но основанное на данных тотальное знание достигается не через идеологический нарратив, а через алгоритмическую операцию. Датаизм хочет просчитать все, что есть, и все, что будет. Big data [28] не рассказывает. Рассказы уступают алгоритмическим расчетам. Нарративное полностью подменяет информационный режим цифровым. Но алгоритмы, какими бы умными они ни были, не могут столь же полно устранить опыт контингентности, как идеологические рассказы.

Тоталитаризм прощается с действительностью в том, как она дана чувствам. Он создает собственную действительность позади той, что дана, и она требует шестого чувства. Датаизм, напротив, обходится без шестого чувства. Он не трансцендирует имманентность данного, в частности – данных. Латинское слово datum, производное от dare («давать», «дарить»), буквально означает данное. Датаизм не рисует какой-то иной действительности по ту сторону данного, по ту сторону данных, поскольку он представляет собой тоталитаризм без идеологии.

Тоталитаризм формирует послушную массу, которая склоняется перед вождем. Идеология одушевляет массу. Она вдыхает в нее душу. Так, Гюстав Лебон в своей «Психологии масс» говорит о душе толпы, которая придает единство действию масс. Напротив, информационный режим разъединяет людей. Даже объединившись, они образуют не массу, а цифровые стаи, которые следуют не за общим вождем, а за инфлюенсерами.

Электронные медиа являются средствами массовой информации в том смысле, что они производят массового человека:

Массовый человек – это электронный обитатель земного шара, который в то же время связан со всеми другими людьми, словно зритель глобального спортивного стадиона¹⁰.

У массового человека нет идентичности. Он «никто». Цифровые медиа кладут конец эпохе массового человека. Житель оцифрованного земного шара не «никто». Он скорее тот, у кого есть профиль, тогда как в эпоху масс профиль был лишь у преступника. Информационный режим овладевает отдельно взятым человеком за счет того, что создает его поведенческий профиль.

Согласно Вальтеру Беньямину, кинокамера дает доступ к особой форме бессознательного. Он называет его «оптически-бессознательным». Крупные планы и замедленная съемка делают зримыми такие микродвижения и микродействия, которые ускользают от глаза. Они проявляют бессознательное пространство:

Об этом оптически-бессознательном он узнает только с ее (фотографии) помощью, так же как о бессознательном и сфере своих побуждений он узнает с помощью психоанализа¹¹.

Мысли Беньямина об оптически-бессознательном могут быть применены и к информационному режиму. Большие данные и искусственный интеллект представляют собой цифровое увеличительное стекло, в котором действующему лицу открывается бессознательное, скрытое за доступным ему пространством осознаваемого действия. По аналогии с оптически-бессознательным мы можем назвать такое бессознательное цифровым. Большие данные и искусственный интеллект создают при информационном режиме такое положение дел, при котором на наше поведение оказывается воздействие на уровне ниже порога осознания. Информационный режим овладевает дорефлексивными, импульсивными, эмотивными слоями поведения, которые предшествуют осознанным действиям. Его основанная на данных психополитика вмешивается в наше поведение, но мы не осознаем его воздействия.

Всякая решающая перемена в медиа создает новый режим. Медиа – это господство. Став свидетелем электронной революции, Карл Шмитт был вынужден переформулировать свое знаменитое определение суверенитета:

После Первой мировой войны я сказал: «Суверен – тот, кто принимает решение о чрезвычайном положении». После Второй мировой войны и уже глядя в глаза смерти я утверждаю: «Суверен – тот, кто распоряжается пространственными волнами»¹².

Цифровые медиа создают господство информации. Волны, электронные массмедиа утрачивают смысл. Решающим с точки зрения власти становится только владение информацией. Не массмедийная пропаганда, а информация обеспечивает господство. Перед лицом цифровой революции Шмитту, пожалуй, пришлось бы снова переписать свое определение: суверен – тот, кто владеет информацией в Сети.