Горел костёр. Слишком яркий для кромешной тьмы, слишком жаркий для наступившей зимы. Ни одной живой души – куда ни глянь. И оттого становилось как-то даже спокойнее. Янко смотрел на огонь и разговаривал с огнём. Он не смог бы объяснить, как это получалось, будто бы само собой, хотя и слов особо никаких не было, а разговор всё равно был. К тому же связный разговор, осмысленный.

Только и смысл разговора Янко не сумел бы передать. Просто теперь он понимал, каково это – быть мольфаром. Понимал, что ничего хорошего это не несёт, как не несёт и дурного. Просто так уж есть: был один порядок вещей, а затем стал другим, но тоже порядком.

Порядки меняются. С уходом старого мольфара появился новый, но в чём-то сильно схожий с былым Штефаном. Конечно, Янко не видел себя со стороны, но при этом твёрдо знал, что унаследовал не только дар общения с огнём и воздухом, но и иные метки. В чёрные волосы его впервые закралась седина, а под глазами пролегли несмываемые тени. Взгляд углубился и замедлился, дыхание распрямилось и потекло по-новому.

Да и слух переменился. Теперь Янко слышал многое из того, чего не слышит человеческий слух. Песню огня, бормотание деревьев, горные пересвисты и дрожь земли. Потому его совсем не удивило, когда из притихшего леса раздались мощные грохающие шаги. Любой бы пустился наутёк, только не Янко. Янко сидел неподвижно, продолжая диалог с огненными языками.

– Здравствуй, Чугай, – сказал Янко, когда гость достаточно приблизился и вошёл в очерченный круг, внутри которого сохранялось приятное тепло.

– И тебе здравствовать. Только я тебя не припомню что-то, – растерянно проворчал Чугай.

Одну за другой он поставил тяжёлые скрипучие ноги, затянутые древесной корой и мхом, неподалёку от костра, но так, чтобы не подпалить случайно выступающие корешки. Чугай сел напротив мольфара, почесал свою косматую бороду, пересадил уснувшую там белку в более тёплое место – над ухом – и уставился зоркими глазами на Янко.

– Будем знакомы, значит, – сказал тот, не вынимая взгляда из костра.

– Ты – новый мольфар?

– Так и есть.

– Понятно, – протянул Чугай задумчиво. – А что со старым?

– Ушёл на покой.

– Понятно, – лесное чудище зевнуло во всю пасть, отчего изо рта его вырвалась стая мошек и мелких бабочек, которые тут же принялись кружить над огнём.

– Чаму не спишь? – поинтересовался Янко.

– Нехорошее что-то затеялось. Вот и не спится мне.

– Нехорошее. Это верно, – согласился мольфар. – Знать бы только, где хорошее добыть в такую пору, когда зло исходит от добрых людей.

Чугай всерьёз задумался над вопросом и на некоторое время замолчал. Его свистящее дыхание то и дело раздувало пламя, а Янко не давал огню слишком проказничать и тушил его взглядом. Так и сохранялся зыбкий баланс.

Покуда Чугай вдруг не заговорил, спокойно и назидательно:

– Когда от добра можно только злобы ждать, тогда за добром надобно идти к самому злому злу.

– А где живёт самое злое зло?

– Знамо, где. У Проклятого Грота, ясное дело. Там горы и лес срастаются в стену, там никому ходу нет, кто не сможет оплатить кровавую дань.

– Кровавую дань… – повторил Янко.

Он вспомнил, что жила в Боровице такая легенда, а может, и вовсе выдумка про кровавую дань для старухи-вештицы. Космина – так вроде её звали. И вроде в самом деле жила некогда за Змеиным Перевалом такая безумная бабка – то ли просто сумасшедшая, то ли впрямь злая колдунья. Говорят, держала она тысячу кошек, а из деревни подбросила ей как-то блудная девка свой грешный приплод.

Что дальше было с тем приплодом, про то никто толком не сказывал. Иные божились, что собственными очами видели, как вештица жарит на вертеле младенческое мясо. Но другие заверяли, что приплод уцелел и остался во служении у Космины. И даже более того – перенял её дьявольские занятия вместе с умениями оборачиваться в разное лесное зверьё. А любимым лакомством ведьмы все единодушно называли человеческую кровь. И тот, кто желал пройти уцелевшим через владения Космины, обязан был оплатить кровавую дань.

Вот только после такой уплаты обычно никто не выживал. По крайней мере, люди так сказывали. А что из того правда, что – ложь, поди разбери.

Янко вздохнул. Чугай как будто бы перенял его сожаление и тоже вздохнул, громко и протяжно.

– Тебя как звать, мольфар?

– Янко.

– А где Агнеш, Янко?

– Схоронил я её.

Чугай понимающе кивнул:

– Много смертей. Очень много на одну ночь. Как теперь заснуть?

– Просто ложись и спи, – посоветовал Янко совершенно искренне. – И позаботься об Агнешке. Она там, у ручья, в домовине. Пусть волки с лисами не тронут её.

– Не тронут, – пообещал Чугай. – Никто не тронет и не подойдёт даже. Только так ей не дело лежать, ты же ведаешь?

– Ведаю.

– В землю ей надобно. Поскорее.

– Обождёт, – брови у Янко напряглись от тревожных мыслей.

– Что ты удумал? – хмурился ему в унисон Чугай.

– Видно будет. Пока так. А там уж как получится.

Чудище вновь вздохнуло и покачало большой косматой головой, в которой сразу зашуршали застрявшие веточки и ещё не сгнившая с осени листва.

– Дело твоё, – решил он, хоть и остался недоволен. – Но неупокоенные, сам знаешь, иногда бесовничать начинают, мавками оборачиваются и шалят в моём лесу. А я это страсть как не люблю. Была у меня тут давеча одна, но всё-таки мирная, да и в лес редко заходила. Её не трогал. За остальных ручаться не могу.

– А как её звали?

– Мавка она и есть мавка, – недобро усмехнулся Чугай, однако усмешка его быстро сошла на нет, и он всё-таки ответил: – В миру Сарика звали. Твой предшественник Штефан просил за неё. Да и сам много раз пытался её в Навь отправить. Но у неё что-то сильно нужное тут было. А сейчас, чую, ушла она. Совсем ушла.

Янко глянул на костёр. Он всё ещё слушал Чугая, но мыслями уже давно думал о своём. Теперь он хотя бы понимал, как ему действовать и куда стоит податься.