– Дитятко моё! Дитятко родное!.. – звала Ксилла, рыдала, билась от горя столь безумного, что руки её растерзало до мяса, покуда безутешная мать пыталась сдвинуть камень.

Между тем камнем и другим валуном застрял оторванный кусок нарядной юбки – красный с вышивкой. Вышивали наряд особым крестом по особому узору специально для заречения юной Каталины. Обереги, что никак не уберегли несчастную девушку.

– Каталинушка моя! Краса моя ненаглядная!..

– Уймись, – прохрипел Отец Тодор.

Он хотел было пнуть жену сапогом, но сдержался. Не здесь, не при людских глазах.

Он уже совсем извёлся, ночь не спал. Молился, молился и снова брёл на поиски дочери.

На другой день уже вся деревня встала целой общиной. С первой зари до темна шерстили лес. Находили следы, находили всякое. А Каталины не находили. Канула она, как сквозь землю провалилась.

– Видать, повесилася! – шептали бабки на углах.

– Потопла она! Зараз бачили ей у озерца!

– Где?! – рявкнул голова Шандор, заслышав свежие сплетни. – Кто видел?!

– Я… – проронил тоненький белобрысый мальчик с сопливым носом. – Я видел…

– Ничого ты не видел! Брешешь! – закаркали на него бабки.

– Видел! – протестовал малец. – Видел! Не у озера она утопла! С горы скинулася!

– Язык бы тебе оторвать!

– Цыц! – прогремел голова. – Показывай гору.

– Там, – кивнул мальчик на тележную дорогу. – Там она гуляла с ночи.

– Почём знаешь?

– Рыбок ловить спозаранку шёл. Тени её приметил. – Он звучно втянул ноздрями густые сопли и осенил себя святым перекрестьем: – Богом клянусь, видел!

Третьего дня прошли боровчане горными тропами. Обыскали и тот склон, на который ткнул деревенский мальчишка. Снова нашли обрывки одежды, а кое-где – уже засохшие и почерневшие следы крови. Но ничего путного из этого не складывалось. Уж тем паче невозможно было сложить из найденных фрагментов былую Каталину.

Попадья выла. Ветер решил поддержать её скорбь и задул сильнее, а за ним подтянулся уже и дождь. Тихий-тихий. Но постепенно он усиливался.

Отец Тодор прокопчёнными от неустанных молитв глазами глядел на кипучую реку внизу. Река шумела и передразнивала пролитые слёзы, будто ухохатываясь над горем.

– Туда, – сказал святой Отец и уверенным чеканным шагом пошёл искать спуск к реке.

Сельчане поспешили ему вслед. Попадья грузно поднялась с земли. Руки её уже были по локоть в крови, но матушка не обращала на них внимания. Она пошла вместе со всеми туда – к горному потоку, в гремучее ущелье.

– Теченье скорое, – сказал голова Шандор. – Ежели чего, унесло далече…

– Искать, – выдохнул Отец Тодор.

Его трясло, пронзало каждую мышцу. Под левым ввалившимся веком пульсировала жилка. Он ступил на скользкие камни у края потока. Бесполезно искать тут следы, бесполезно продолжать поиски.

– Искать, – повторил священник, указывая вниз по реке.

Минуя проломы и заводи, сваливаясь в ледяную воду, обмораживая конечности до спазма, он упорно прокладывал дорогу всё дальше и дальше от истока. Шандор не оставлял святого Отца, как и рыдающая Ксилла. Многие сельчане также пошли в указанном направлении. Но и многие бросили это занятие. Они потрудились три дня – достаточно, чтобы дать досужим сплетням разрастись вволю, но слишком много на одну бедовую девку.

Кое-кто уже поднялся обратно на обрыв и наблюдал сверху за неравной борьбой людей и стихии. Вода никого не щадила. Видать, и Каталину щадить не стала…

– Гляньте! – заорали с вышины.

Истерический вопль подхватил ветер и разнёс по ущелью. Почти сразу к первому голосу заторопились новые голоса:

– Каталина! Каталина! Живая!!

– Матерь божья…

Мужики поснимали шапки, бабы завизжали, дети захныкали.

Голова Шандор перекрестился. Отец Тодор замер в оцепенении.

Одна Ксилла на своих толстенных ногах понеслась по камням. Её с головой поливала горная вода. Алые пальцы, только-только отмывшиеся от кровавых следов, вновь страдали уже новыми ранами. Повязанный наискось платок растрепался, обнажив уродство. Но попадья не думала об этом.

Она смотрела на дочь, что стояла целой и невредимой на плоском выступе. Стояла и… смеялась.

– Дитятко моё! – закричала Ксилла, простирая к Каталине избитые руки.

Каталина продолжала смеяться. Она бодро спрыгнула гибкой кошкой на сухую окраину, не обратив внимания на плачущую мать. Движения её были плавны и безупречны как сама вода. Распущенные светлые волосы раздувало по ветру золотыми змеями. Жестокую улыбку ничто не омрачало, даже начавшийся дождь. Каталина шла под ним смело в одной нижней белой рубахе, что облепляла её тончайший стан самым бесстыдным образом.

– Здравия вам, честные люди, – хохотнула она красными губами на бледном лице. – Не меня ли ищете?

– Каталина?.. – хмуро глянул на неё голова Шандор и почему-то отступил на шаг назад.

– Я, – ехидно улыбнулась Каталина и зыркнула на отца с неприкрытым вызовом, какого Тодор отродясь не видал ни в чьём взгляде.

– Ты – не моя дочь… – проронил он потрясённо.

– Твоя, папенька, – улыбнулась Каталина.

– Слава тебе, боже! Слава! – примчалась Ксилла.

Она уже принялась стягивать с себя насквозь промокший тулуп, чтобы обогреть родную кровину. Однако Каталина остановила её.

– Он пусть отдаст мне свою одёжу, – и срамно показала пальцем на отца.

Ничего не понимающие сельчане то опускали глаза, то что-то бормотали себе под нос. Каталина – не Каталина. С виду – она. А говором – совсем не она. И повадками – точно не она. Да всё равно ведь живая, при свете дня ходящая. Стало быть, человек…

– Чудо… – неуверенно сказал кто-то из мужиков.

– Чудо! – подхватили бабы. – Чудо! Чудо!

Голова Шандор поглядел на сельчан, на бледного Тодора, на перекошенную Ксиллу, на улыбающуюся Каталину. Он снял свой тулуп и подошёл к девушке, укрыл её одёжей для тепла. Девушка облизнула красные губы и глянула столь лукаво, что сельского голову пробрало до костей от того взора.

Тем не менее он возвестил так, чтобы все присутствующие его услышали, запомнили эти слова и передали остальным:

– Чудо к нам снизошло! Жива Каталина! И бывать свадьбе! Бывать!