Беспокойные зрачки попривыклись к тьме, разрослись чёрной дырой по глазному яблоку и затаились. Голодный взгляд упал на дорожку, щедро облитую лунным свечением. По дорожке шли двое. И заскорузлая тень истового презрения зашевелилась под рёбрами, дала о себе знать.

Двое поторапливались и всё равно брели медленно, стараясь обойти грязные лужи, не замочив ботинок и не замарав подолы. Глаза следили за ними, глаза жаждали мести.

Ослушание – порочнейший из грехов. А все, все они, каждый, кто хоть раз гляделся в эти глаза, рано или поздно ослушивались. И всех ждала кара. Непременно ждала, потому что заблудшим овцам надобно преподать урок.

Две овцы приближались к дому.

Отец Тодор дождался, когда откроется дверь и когда двое войдут восвояси.

Он был необычайно терпелив. Особенно с приездом в Боровицу многое приходилось сносить. Так многое, что подчас казалось – вот и наступил предел. Однако всякий раз убеждался: есть ещё запас прочности – не убило до смерти, не скосило навзничь. А значит, нужно и впредь бороться за праведное деяние. Праведникам всегда хуже других приходится, особенно по части терпения. Только так куётся правое дело.

Ксилла первой ступила в горницу. Каталина – за ней следом. И обе застыли при виде святого Отца.

– Отче… – проронила попадья и немедленно бросилась целовать указующий перст.

Однако Тодор отнял руку и смерил недостойную жену свою осуждающим взором.

– Чьи дворы облюбовывали на ночь глядя? – вопросил он со смиренным раздражением.

– От соседки мы, от соседки, – спешно заверила Ксилла. – Захворала она. Вот и навещали. Молились по её душу за здравие.

– Соседка, молвишь… – призадумался Отец Тодор. – Уж не та ли соседка, что на выселках живёт?

Он прекрасно видел, по какой дорожке добиралось его семейство. Дорожка задворная, уводящая прочь от Боровицы. По той дорожке мало к кому в гости сходить можно. Разве что в лес. А от леса – к горному перевалу и вниз от водопада – рукой подать до мольфарова жилища.

– Что ты! Что ты! – горячо убеждала Ксилла. – К Зоице ходили. К Зоице. К ней.

– А ты что скажешь? – обратился он к дочери.

Каталина кивнула согласно и добавила:

– К Зоице.

В тот же миг глаза священника заполонило тьмой. Ибо ложь ему вживляли самую лживую из всех возможных. Зоица проживала в совершенно иной стороне. Но даже не сей факт жестоко кольнул праведное сердце. А то, что Каталина не поперхнулась даже, выдавая гнусные слова обмана.

– Чудо с нами стряслось, Отче… – задрожала Ксилла всем своим существом. – Чудо откровения! Молилась наша Каталина за здравие для ближнего, а получила себе исцеление! Бог спослал!

– Бог? – гневно переспросил Тодор. – Не поминай Господа всуе!

Он вцепился в Каталинин платок, стал сдирать с девушки. Вместе с тканью захватил и несколько волосков, которые немедленно выдрал из её бестолковой головы. Каталина вскрикнула. Шея её выставилась на свет. И тогда-то отец разглядел свежий шрам на горле и взревел как зверь, мечущийся в пожаре.

Его жестокий рёв сотряс весь дом, подобно грому, что уже затих. Однако теперь бушевала иная стихия. И была она куда страшнее и нетерпимее.

– Колдовать на крови вздумали?! – неистовствовал святой отец, дёргая орущее криком дитя за белые патлы. – Как посмели осквернить мой дом?!

Он швырнул Каталину на пол, ударил носом тяжёлого сапога ей под дых. Девушка перекатилась на спину и скрючилась от пронзительной боли.

– Отче, не губи! – умоляла Ксилла. – Ей в замуж идти! Оставь её! То моя вина! Моя!

Тодор схватил кочергу и сунул в растопленную печь. Жена его плакала. Дочь хрипела на полу.

– Я спрошу и другий раз! Где вы шлялись?!

– У Штефана… – обречённо призналась Ксилла. – Но, клянусь богом, ничего злого он не сотворил! Это я виновата! Я повела Каталину!

– Ты… – проскрежетал зубами святой отец. – Стало быть, ты первая и поплатишься.

Выдернув из огня раскалившееся железо, он ткнул острым концом в глазницу жене. Та заорала, схватилась за лицо. А Тодор тем временем подошёл к Каталине. Она всё кашляла и кашляла гнойной слизью – остатками колдовства. Мольфар ей кровь пустил, чтобы чертей соблазнить. Значит, нужно отчистить его бесовские метки огнём спасительным.

– Н-н-н-н… – замычала Каталина, едва успев поднять глаза на отца.

Мать её жестоко причитала в углу, билась в страшной агонии, растирая по лицу вместе со слезами остатки лопнувшего глаза. Каталина ничем не могла ей помочь. И себе не могла. Снова ничего не могла. Даже одного слова молвить уже была не в силах.

– Н-н-н-н… – выплёвывала она в пустоту, упираясь пятками в пол, чтобы отползти подальше от опасности.

Отец Тодор не дал ей уйти. Его левая рука накрепко сжимала орудие очищения. Его вторая рука сдирала тулуп с дохлого тельца дочери. Платье её опалило раскалённой кочергой. Тодор вломил ещё разок, чтобы жгучий металл добрался до грешной плоти. Он бил снова и снова, пока по горнице не разнёсся смрад подгорелого мяса.

Каталина лежала на полу, перемазанная слезами, рвотой и собственными испражнениями. Колотый шрам на её шее превратился в ожог. Ещё больше ожогов теперь хранила её спина. Матушка Ксилла тихонько всхлипывала. А Отец Тодор зажёг лучину и слепо глядел на огонь в очаге.

Кочерга остыла, как остыл его гнев.

«Хорошо… – подумал отец Тодор. – Благодать…»

Он нашёл подле жены выпавший из-за пазухи тряпичный куль. Развернул, принюхался, а затем швырнул в пламя. Комнату наполнил успокоительный аромат палёных трав.