…Василию Николаевичу снилось, что он плывет по реке на плоту. Лежит, глядя в темное небо, а волны мягко качают под ним деревянный настил. А потом его вдруг подхватило высокой волной и больно шарахнуло спиной о прибрежный камень. И остался он лежать на шершавой, твердой поверхности, ощущая кожей каждую неровность и холод камня.
– Здоровый, как медведь… – недовольно проговорил мужской голос где-то совсем близко, – такого и вчетвером не поднимешь.
– Напился кровушки людской, душегуб проклятый, отожрался на ней, как упырь ночной! – вторил ему другой. – Разжирел на чужом горе…
О чем это они… упырь какой-то? Бахметьев поморщился и попытался открыть глаза. Но последние события вдруг вихрем пронеслись в его голове, и решил не спешить с этим. А послушать для начала, что творится вокруг. Голоса были совершенно незнакомые, да и неоткуда посторонним было взяться в избе лекарки. Но тогда где он сейчас находится? Уже одно то, что его зачем-то раздели до исподнего, наводило на нехорошие мысли. И куда запропастились эти чертовы охранники?!
– …Василиса, долго еще?
– Не торопи, Богдан. Знаешь ведь, что надобно десять раз все руны проверить, чтобы не ошибиться. Цена будет слишком велика.
Ну, вот… теперь хоть что-то прояснилось. Значит, это ведьма их одурманила своим бесовским колдовством, и это ей он обязан тем, что лежит раздетым на холодном камне незнамо где. Людских шагов не было слышно, одни лишь непонятные шорохи, но вокруг него явно что-то происходило. А еще в воздухе витал густой запах крови – уж он-то знал его, как никто другой.
– Поди северные не будут довольны, когда мы его… ну ты поняла, – буркнул Богдан.
Когда что?! Бахметьев покрылся испариной от дурного предчувствия.
– Володар поговорит с патриархом клана, – женщина вздохнула, чем-то звякнула. – Этот упырь давно своему клану поперек горла стоит. Они только рады будут.
– А я другое слышал. Что упырь сам в клановые патриархи метит, дворяне к нему каждый месяц ездят, все о чем-то шушукаются за закрытыми дверями. И Белозерские, и Кашины… Он не просто так ентот свой гарем из дворовых девок устроил. Прикармливает сторонников. Аки псов.
– У северных всё Ухтомские и Щербатовы решают.
Василий Николаевич, наконец, узнал голос лекарки и поразился тому, как точно та знает положение дел в их Северном клане, да и в его собственном поместье тоже. Дворовые – суки, больше некому!..
– Почему Северный клан не поддержал восстание на Сенатской? – Богдан все никак не мог угомониться. – Никто из патриархов не вступился за бунтовщиков, а те ведь не для себя старались…
– Ты мне мешаешь! Я из-за тебя ошибусь с рунами, и что тогда?
– Ладно, молчу!
Бахметьев приоткрыл глаза и вздрогнул от ужаса – прямо на него в упор смотрела морда какого-то чудовища. Он даже не сразу понял, что это всего лишь лик языческого идола, вырезанный с большим мастерством на деревянном столбе. Сам столб был потрескавшимся и потемневшем от времени; блики, которые отбрасывали на истукана горящие факелы, делали морду чудовища до жути правдоподобной.
Он действительно лежал на каменном возвышении посреди какого-то помещения, имевшего деревянные стены и крышу, а вот пол здесь, кажется, был земляным, поэтому и скрадывал чужие шаги. Но это точно не изба лекарки, где он так глупо попался в расставленную ловушку. Здесь вдоль всех стен были скамьи – то ли для проведения дьявольских сборищ язычников, то ли для их кровавых пиров. И судя по количеству скамей в помещении, поганых язычников в окрестностях более чем хватало.
Бросив украдкой взгляд из-под опущенных ресниц, Бахметьев увидел и другие столбы с изображением языческих богов. Все лики – как мужские, так и женские – были грозными, и насупленно смотрели на Василия Николаевича с немым осуждением. В голову тут же полезли всякие страшные сказки, которые в детстве рассказывала ему дворовая нянька и которые он давно забыл. А сейчас вдруг почему-то вспомнил: и про трехголового Змея-Горыныча, и про битву с ним богатырей на Калиновом мосту над огненной рекой Смородиной. Что была гранью между миром живых и мертвых. Между Явью и Навью.
А еще он вспомнил имя древней богини смерти, которая в деревенских сказках являлась к грешникам-убийцам ночным призраком и разрывала на части их бессмертные души, лишая этим возрождения. И это простоволосая Мара смотрела сейчас на него жуткими слепыми глазницами с одного из столбов, украшенного настоящими человеческими черепами. Ледяной ужас сковал Бахметьева, когда до него дошло, что колдуны готовятся принести и его в жертву языческим богам.
Попробовал пошевелить рукой, чтобы призвать родовой дар, и… не смог. Руки и ноги его не двигались, хотя пут на них не ощущалось, а родовой дар словно уснул. Василий Николаевич чувствовал, что сердце бьется, и ему в такт еле заметно пульсирует под кожей звезда, но послушный прежде огонь больше не откликался на его призыв…
Звериный вой вырвался из глотки барина, когда он понял, что бессилен помешать колдунам, и смерть неизбежна. Не было больше никакого смысла притворяться спящим, и Бахметьев резко открыл глаза, окатив своих палачей ненавидящим бешеным взглядом. Колдовское зелье лишило его возможности не только двигаться, но даже и кричать, проклиная убийц. Поэтому всю свою ненависть он вложил в этот взгляд.
– Бесишься от полного бессилия? – равнодушно спросил его старый седой колдун в длинной домотканой рубахе. – Самое время вспомнить, как кричали твои безвинные жертвы, не имея сил и не смея тебе ответить. Вспомни всех загубленных по твоей барской прихоти крестьян. И готовься ответить за зло, сотворенное тобой.
– Псы твои уже сдохли в корчах, теперь пришла твоя очередь, – подошел к нему с другой стороны молодой темноволосый колдун. – Всех вас, душегубов, ждет одно – никому из вас не возродиться и не вернуться на эту землю. Так и сгинете в геенне огненной!
– Я закончила, можно собирать круг. – Ведьма распрямилась, и Бахметьев увидел ее бледное лицо, освещенное факелами, закрепленными в высоких треногах. – Молись, ирод, если еще помнишь свои христианские молитвы.
Как можно было так обмануться, чтобы принять это колдовское отродье с горящими глазами за обычную девицу, да еще дворянку?!! Где были глаза священников и инквизиторов?! Это же настоящая дьяволица в людском обличье, которая спокойно жила среди них, ходила по тем же улицам и лечила наивных дураков во славу поганых древних богов! И глупые недоумки с радостью принимали ее бесовскую помощь.
Бахметьев хотел обратиться к Господу, прочитав молитву защиты от сатанинских сил, но, к своему ужасу, не вспомнил ни единого слова – память будто отрезало. Даже короткая «Отче наш», которая с детства от зубов отскакивала, и та не шла на ум. Бог словно отвернулся от него, лишая своей помощи.
А волхвы тем временем встали возле него, образуя круг, и старый колдун начал читать свои заклинания на древнем, полузабытом языке, в котором слух Василия Николаевича угадывал лишь некоторые слова. Но и из них было понятно, что его собираются принести в жертву самой страшной из древних богов – Маре. В памяти промелькнули страшные рассказы о кровавых ритуалах в ее честь. О том, что жертв еще живыми разрубали на куски, чтобы порадовать Мару их мучениями. А напоследок ритуальным серпом отделяли голову жертвы, укладывая ее потом у подножия идола в качестве главного подношения.
Голос языческого жреца набирал мощь, ему вторили остальные колдуны, стоявшие вокруг. Волны ужаса накатывали на Бахметьева, звериным чутьем чувствующего приближение жуткой, мученической смерти. И от отчаяния он воззвал уже не к Господу, отвернувшемуся от него, а к своим предкам – тем, кто взрастил родовой дар, ставший гордостью и защитой их семьи. Он понимал, что ему не победить всех колдунов, но хотя бы одного или двух он должен прихватить с собой.
И зов его был таким отчаянным, таким яростным, что в груди что-то отозвалось и полыхнуло, а жар начал разливаться по жилам. Но слишком медленно. Бахметьев чувствовал, что не успевает. Камень под ним уже начал мелко дрожать, и жуткая богиня вот-вот ответит жрецам. Тогда он начал сливать дар и свою жизненную силу, направляя их в правую руку, накапливая в пальцах.
С последними словами жреца, уже видя над собою занесенный серп, Бахметьев оторвал руку от камня и отправил огненный смерч в ближайших волхвов. Последней его здравой мыслью было сожаление о том, что проклятая ведьма стояла за его головой и забрать ее с собой не удалось. А потом пришла такая дикая боль, что все человеческое в нем померкло…
Волхвы тонкой цепочкой растянулись по тропе, уводящей их через трясины все дальше от древнего святилища. Первым под проливным дождем шел Истислав, который обладал редким даром – читал леса и болота, как открытую книгу. Ни разу не случалось такого, чтобы он заплутал или ошибочно вышел в стороне от нужного места.
При этом выбранный им путь всегда оказывался еще и самым коротким. А уж так, как он ходил по болотам, не умел больше никто – Истислав словно чувствовал их и легко обходил опасные места. И даже коварные болотницы его не трогали. Вот и сейчас молодой волхв уверенно вел отряд через просыпающиеся под теплым дождем топи, не обращая внимания на наступившую ночь – темнота никогда не была ему помехой.
Василиса вздохнула, окидывая взглядом товарищей, и украдкой смахнула рукавицей то ли набежавшие слезы, то ли капли дождя. Пришли вшестером, уходят вчетвером… Двое их товарищей – Еруслан и Златозар – навсегда остались лежать в святилище, отдав свои жизни и силы древним богам. Достойная смерть, почетная – о такой любому волхву только мечтать можно, но их гибель омрачала радость девушки от удачно проведенного в старом капище ритуала. И чрезмерная сила, влитая в него, немного пугала молодую жрицу – никогда еще на ее памяти человеческие жертвы богам не были такими обильными. Проклятый Бахметьев и здесь вмешался, невольно усилив продуманный волхвами ритуал прорывом своего родового дара. И теперь только боги ведают, чем все закончится…
Что ж… они с братьями сделали все, чтобы душегубы больше никогда не принесли вреда живущим. Но останки негодяев, принесенных в жертву богине смерти, не закопали, как при обычном ритуале. Погребальные костры в жертвенных ямах перед входом в святилище еще тлели, когда их закидали заранее приготовленными камнями. Вместе с останками жертв положили заступы, которыми рыли ямы, и орудия ритуального убийства – клинки, серпы и топоры, которыми отсекали головы жертв. Потом вокруг ям разложили плоские камни – жертвенники и разбросали сломанные медные украшения, погнутые ножи, гвозди, замки и ключи. Все это затворило темные души покойников, оградив от них мир живых людей, и не давая негодяям превратиться в «беспокойных мертвецов».
Ну а сами четыре головы лежат теперь полукругом на шейных позвонках, повернутые искаженными от боли лицами к страшному лику Мары. Богиня получила и полную власть над их душами, а, забрав огромную жизненную силу четырех крепких мужчин, обещала волхвам свою безоговорочную помощь в задуманном.
Сама Василиса немного побаивалась Мары – уж больно богиня смерти была непредсказуемой и жестокой. Но зато она честно выполняла скрепленный обильной кровью и болью договор, а по мощи мало кто из древних богов мог сравниться с ней. Надолго запомнят власти уходящую зиму!..
А вот с погибшими собратьями они поступили по-другому. Один из жрецов – Еруслан – был с почестями бережно погребён перед тотемом Даждьбога, которому он служил с юности, а Златозара погребли в ногах доброй богини Мокошь. Раз уж так получилось, Василисе стоило заодно позаботиться и о будущем урожае, и о плодородии окрестных земель – рядом с телами волхвов она щедро рассыпала зерна овса и ржи, с примесью пшеницы, ячменя и проса. Сверху на тела собратьев положила по два перекрещивающихся серпа. Светлого вам посмертия, братья, и быстрого возрождения. Мы будем всегда помнить о вас…
– …Не нужно плакать, девочка, – ласково погладил ее по плечу Володар, подошедший сзади. Старик всегда хорошо чувствовал, что творится у Василисы на душе, это было частью его личного дара. – Своими слезами ты только расстраиваешь их. Это же огромная честь для любого волхва – послужить своей смертью на общее благо.
– Я понимаю…
– Видимо, не совсем. Вспомни, какая трудная жизнь сироты была у Еруслана, сколько побоев он вынес от злых хозяев. Сама же лечила его хромоту и неправильно сросшиеся кости, ужасаясь его шрамов. И разве он не заслужил нового возрождения с гораздо лучшей долей? Его смерть случилась в знаменательную ночь, замыкающую зиму и отворяющую весну, – так нет ли в том божественного промысла самого Даждьбога?
– Ты так считаешь? – задумалась Василиса. – А Златозар?
– Забыла уже, что он два года назад похоронил всю семью, умершую от осенней лихорадки? И родителей, и любимую жену, и пятерых малолетних детей.
– Помню… я тогда еще не вошла в полную силу как лекарка, да и слишком поздно появилась в Костроме, им уже было не помочь.
– Вот и подумай: как ему после этого жилось? Смерть для Златозара – это избавление от душевных мучений и надежда на встречу с близкими.
– Ох, Володар, мне бы твою мудрость, как же хорошо ты все растолковал и успокоил меня! – искренне восхитилась лекарка. – Выходит, зря я, дуреха, рыдала, только тянула их души назад своей тоской.
Василиса помялась немного и, наконец, спросила у мудрого жреца о том, что ее до сих пор беспокоило:
– Скажи, а тебя не пугает, что силы в ритуал влито слишком много? Не переусердствовали мы с жертвами? Сейчас только ночь, а уже заметно потеплело, и ветер переменился, принеся с собой сильные ветры и дожди. Уже очень сильно льет. Правильно ты настоял вернуться, не дожидаясь рассвета. Утром мы могли бы уже и не выбраться с болот. Пришлось бы отсиживаться в моей избушке, пока вода не схлынет.
Лекарка тараторила, стараясь выговориться. Володар с усмешкой шел вперед, тыкая посохом в тропу, пересекающую трясину. Хоть и хорош Истислав в своем деле, но как говорится – «береженого боги берегут».
– Случилось как случилось, – наконец пожал плечами волхв. – Нам остается лишь уповать на мудрость богов. Все знают о старом предсказании, что новое сильное наводнение будет в Петрополе через пятьдесят лет после екатерининского. Срок этот почти вышел, так почему не сейчас? А самозванцу хороший урок будет. Пусть все увидят, чего он стоит…