Дом стоял, смотря широкими окнами на деревья, и был старый и очень теплый. Когда ветер залезал под крышу, дом, казалось, шатался и, брюзгливо покряхтывая, словно пробуждался ото сна.

Она любила дом. И любила маленький сад. Весною там все цвело и густо, незнакомо пахло цветущими вишнями, грушами и яблонями. Она говорила: «Я вся-вся пропахла грушей. Вот понюхайте, правда! Я прямо вся такая грушевая сейчас». И протягивала руки, глядела открыто, удивляясь сама. Белые цветы деревьев высоко и буйно уходили в небо.

А зимой груша стояла в снегу. На ветках суетливо, совсем по-детски, ссорились воробьи. Синицы же были похожи на маленьких старух: сердито тинькали, бранились и скакали по сучьям. И всегда им не хватало чего-то. А девочка смеялась и, запрокинув голову, кричала: «Сплетницы! Сплетницы!»

Все казалось ей живым. И земля, и старое большое дерево. И даже плачущие в ненастье окна.

Потом пришла любовь. Бились на ветру прозрачные ночи. Гремел ветвями сад, а они стояли под грушей и держались за руки.

— Хочу косы отрезать. Смешно в них, — говорила она.

— Не отрезай! Ты же с косами такая красивая! Ты что? — возмущенно говорил он.

— А когда я была совсем маленькой, одна женщина назвала меня дурнушкой.

— Я бы ей... Сама она дурная!

— Это я сейчас так, а весной ничего, лучше, — благодарно шептала она. — Веснушки выйдут, и я даже симпатичная становлюсь! Правда!

У нее были легкие руки. Она ласково гладила его по плечу, трогала пальцы. А ночью лежала без сна и беспричинно, тихо смеялась.

Дядя приехал осенью.

Груша стояла во дворе голая и некрасивая, крючьями раскинув серые ветви. Кора у нее была вся в болячках и морщинах. Ночью слышалось, как трудно, будто больная, она дышит.

«Это перед зимой», — думала девочка.

Дядя стал жить в их доме. Он работал на хлебозаводе и был большелобый и неуклюжий. Когда он клал руки на стол, они казались пуховыми — такие были огромные и мягкие. От них всегда пахло ванилью.

Каждый день, возвращаясь с работы, он останавливался у дерева.

«Бесполезное и отжившее существование», — думал старик о нем огорченно, но и без жалости.

Ветки старой груши нависали над окнами, не пропуская свет, и она стояла в его глазах точно нищенка — корявая, жалкая. И однажды под утро старик не выдержал, срубил ее.

Когда, проснувшись от ударов топора, девочка выбежала на крыльцо, было уже поздно. Голые ветки лежали на земле и словно от судорог вздрагивали.

— Зачем же? Ведь она живая? — выкрикнула девочка.

Дядя засмеялся.

— Живая? Какая живая?

Он стоял — нижняя белая рубаха виднелась из-под телогрейки, — толстый, потный, радостный от удовольствия, полученного от работы. Сучья цеплялись за его ноги, и он наступал на них. Тут же валялась кормушка для синиц. Оскалясь, тускло блестел топор. А девочка недоуменно глядела на старика и не понимала, зачем убили дерево.

Ночью, размазывая по щекам слезы, она неслышно плакала.

Как-то был болен Фарид, мальчик, которого она любила. Она принесла ему в больницу ветку с почками, сказала: «Это тебе от нее». Ветка долго стояла в банке с водой, а после распустила листья, запахла, как в саду.

Теперь Фарид жил уже в другом городе, далеко. «Если бы он был здесь», — думала она. В одной рубашке, она спрыгнула с кровати, зажгла настольную лампу и долго, не отрывая взгляда, смотрела на себя в зеркало.

— Некрасивая, да? — шептала она.

Утром она взяла бумагу. Она не писала Фариду о том, что ночью ей было страшно. Только сказала, что срубили их грушу. А перед школой сбегала на почту, бросила письмо...

Весной в саду снова все цвело.

Дядя приходил с работы под вечер и, иногда не раздеваясь, пыльный, голодный, ласково трепал ее по плечу, протягивая кулек с конфетами. Он был одинок, а у нее не было отца, только мать, и старик жалел ее сиротство.

А у окна торчал пень. Корни все еще вспарывали землю и были узловаты, черны, как вены с застывшей кровью.

Девочка все еще ждала писем...