Этот рассказ, несколько странный по форме, написан мною более двадцати пяти лет назад. Это было время, когда еще проводились испытания ядерного оружия в атмосфере. Рассказ издателям тех лет показался мрачным и, отвергнутый, много лет пролежал в моем архиве...

Один ковыль и огромное пустое небо. Земля, ссохшаяся от солнца, белесая, будто старая облезлая шкура с пролысинами солонцов. И двое, две точки в степи.

Иногда люди останавливались, описывая выходы пород. Скоро уже возвращаться в лагерь. Стрелка радиометра вдруг заплясала, метнулась за шкалу. Второй диапазон. То же самое — треск, шорох и свист разрядов. В наушниках клокотала буря.

— Слушай, какая-то аномалия!

— Подожди. Проверь, — сдавшим, внезапно охрипшим голосом сказал другой.

Делали новые замеры, и опять зудел счетчик и скакала стрелка. А под ногами — лишь седые метелки кипчака да гроздья свежего овечьего помета. Они стояли на солонце.

— Неужели нам повезло?

На следующий день здесь били шурфы, вели канавы, но с каждым пройденным метром радиоактивность падала. В коренных породах в наушниках слышались уже только тихие, редкие щелчки.

— Черт знает что!.. Ничего не поймешь.

Размеры аномалии, ее направление, ее тяготение к геологическим структурам — все было неясным. Гамма-активность пород резко исчезала с глубиной, и никто не мог этого объяснить. Снова включали радиометр. И опять раздавалось частое щелканье счетчика, трепетно и нервно плясала стрелка. А вокруг — пустое, выжженное солнцем небо, груды выброшенной с забоя земли да гроздья помета.

Их называли первооткрывателями новых месторождений урана, этот казус стал в геологическом управлении чем-то вроде ходячего анекдота. Над ними смеялись. Но потом история начала повторяться...

Женщина сидела у двери в лоджию, запахнувшись в халат. Дочь царапала грудь и, тихо посапывая, сосала молоко. Пальцы ее, как коготки у котенка, были легонькие и прозрачные.

Женщина целовала девочку в сморщенное личико, смеялась:

— Чудная ты моя! Солнышко мое!

Она учила дочь разговаривать, рассказывала ей сказки, но девочка ничего не понимала. Она была какой-то старенькой, крохотной и лежала всегда, не двигаясь. Только глаза тускло и ровно светились. Несколько раз женщине казалось даже, что дочь умерла.

Соседи и близкие жалели ее.

Но она озлобленно глядела на них, кричала:

— Неправда! Она такая же, как все! Вот увидите!

На подоконник, на простенькие занавески упали брызги солнца. Они осветили кроватку, личико девочки.

В дверь постучали. Женщина поднялась, пошла в прихожую.

— Проходите, — отшатнувшись, чуть слышно прошептала она.

В комнату вошли двое.

Ребенок был маленький, желтый и худой. Тельце тихо дрожало, когда его ощупывали. Белые халаты. Чужие, холодные и равнодушные пальцы. В анкетах появлялись данные: вес тела, длина ног, продольный и поперечный диаметры черепа, их соотношение...

Записывали: столько-то сантиметров, миллиметров...

Когда с него сняли противогаз, его лицо было восторженным.

Он тихо прошептал:

— Как было красиво...

Смеясь, все смотрели на него, ожидая острот. Солдат был легким на слово. Но теперь он повторял, тупо глядя на всех, одно и то же. Позиции находились милях в десяти от эпицентра, и издали все казалось действительно грандиозным и красивым.

Солдат улыбался, не переставая. Он лежал на носилках в числе других, и лицо его было восторженным.

Он бормотал тихо и бессмысленно:

— Как было красиво...

Остро пахло рыбой. Под ногами серебром горела крупная синяя чешуя. Старик усмехнулся и, отойдя от прилавка, трясущимися пальцами стал пересчитывать деньги.

— Дурачье, — бормотал он. — Главное — это полный желудок. Желудок переварит всякую гадость.

Рыбный рынок был пуст. В глаза били броские плакаты, пришпиленные на стенах:

«Мы не торгуем кричащей рыбой! Всего 60 импульсов в минуту!»

Огромные, словно кованные из голубого олова, тунцы лежали на стершихся листах, лоснясь и отливая металлом. Даже сырые они казались вкусными. Рядом слитками блестящей слюды стыла черная кефаль, тут же голубела испанская макрель. И все было как никогда дешевым.

— Вместо мозгов у людей каша. Сошли с ума. А живот не подведет. Всю заразу в унитаз, и ты чист... Дурачье!

Когда к тунцам подносили счетчик, они кричали, и люди боялись брать рыбу, но старик только радовался этому. Цены падали с каждым днем, а почти дармовая пища — редкость. Надо пользоваться, пока можно.

Старик брел с рынка не спеша, пьяный, хромой. Глаза его видели уже плохо. В руках была палка. Он брел и думал о внуках. Их у него целая куча. Попробуй прокормить всю эту ненасытную ораву. Теперь хоть не будут орать и плакать!..

— Не надо, прошу тебя, — сказал человек. — Не надо ни о чем говорить.

Он служил на полигоне, и у них всегда было много денег. И вообще все было внешне нормальным: семья, дети, достаток. Но ей отчего-то временами казалось, что в доме пахнет мертвечиной.

Человек приходил домой пьяным и не говорил ни слова. Глаза его воспаленно слезились. Казалось, что он беспрестанно щурится, что его обжигает пламя. Порой она пугалась его взгляда — что-то незнакомое, страшное было в нем.

Приходя со службы, он садился у камина и молчал.

А она думала:

«Почему он не спросит даже о детях?»

Но он молчал, бессмысленно глядя куда-то. А ночами бредил в тяжелых снах, метался по постели. И лицо его становилось каким-то детским, ранимым, жалким.

Иногда его вызывали среди ночи и, одевшись, он уходил в темень и возвращался домой лишь через несколько суток. И снова садился у камина и молча смотрел на огонь.

Глаза его ничего уже не видели, кроме огня.

— А ты почему такой? — спросила девочка.

Я засмеялся.

Я никому не рассказывал о себе. У людей всегда много своих бед и неприятностей. Разве услышат они тебя? Я подошел к цветнику и сорвал несколько белых роз.

— Вот возьми, — протягивая их, сказал я.

— А кто ты? — спросила она.

— У меня нет имени. Нет лица. Я — это каждый из людей. И ты есть во мне. Даже ты.

И девочка долго глядела ему вслед. А его ждали колокола. Колокола!.. И он бил в колокола. И широкий густой звон их плыл над обезумевшей землей.

— Кто я, — думал он. — Кто я? В самом деле? Наверное, звонарь мира, — решил он. — Наверное, я последний звонарь.

Давно умолкли колокола соборов, церквей. В высь, в бездну небес глядели лишь боеголовки ракет.

Колоколом стало сердце человечества, и он часами бил в него, не переставая. Удары, еще удары! Еще!..

Самолет пронесся, не заметив их.

Человек лежал, следя за тонущей во мгле точкой. Было жарко, и по лицу стекал пот. Он стер его рукой, посмотрел на спутников. Ветер кружил песок, опалял литым зноем. Поднявшись на колено, человек отстегнул от пояса флягу, медленно отпил два глотка.

— Теперь нам осталось сделать главное. Зона оцеплена, подступы патрулируются, — он секунду помедлил. — У каждого есть еще время, чтобы принять другое решение.

Никто не ответил.

— Мы расскажем миру обо всем. О том, что ждет каждого. Это будет репортаж из пекла. Репортаж смертников. С рацией все в порядке?

— Да, — кивнул головой радист.

Все стояли молча. Лишь теперь каждый до конца осознал свой шаг.

— Надо идти.

Испепеляющая солнечная мгла таила в себе миражи. Пустыня светилась и тлела от зноя. Патрульный самолет исчез, затерявшись в песках, в их белом безбрежии. Они поднялись на бархан.

Люди подходили молча. Ветер рвал одежду, обдавая холодом. Брусчатка мостовой матово отливала под ногами.

— Весна, — сказал кто-то.

Темное небо, застекленная немота зданий. Свет дня не зажег красок, не извлек из серой натекшей хмари солнца, и все вокруг было погружено в туман — и кованая решетка забора, и деревья. Скованная глыбами домов, площадь, как губка, впитывала наплывы людских масс.

Никто не видел в толпе меня. А я шептал:

— Это я призвал вас сюда. Это на мои удары по колоколу пришли вы. Я ваш страх, ваша боль, ваша надежда...