САТУРНАЛИИ
Выдержки из клятвы Гиппократа: Клянусь Аполлоном-целителем, что использую свою силу, чтобы помогать больным. В меру своих сил и суждений я воздержусь от причинения вреда или несправедливости кому-либо посредством этого. Я буду не огранённый, даже для камня, но я оставлю такие процедуры мастерам этого ремесла. Всякий раз, когда я захожу в дом, пойду помогать больным и никогда не с намерением причинить вред или травму
РИМ: ДЕКАБРЬ 76 Г. Н.Э.
Если можно что-то сказать о моем отце, так это то, что он никогда не бил свою жену.
«Он ударил её!» — лепетал папа; ему так не терпелось рассказать моей жене Елене, что её брат виновен в домашнем насилии. «Он прямо признался: Камилл Юстин ударил Клавдию Руфину!»
«Держу пари, он и это тебе по секрету сказал», — огрызнулся я. «И ты врываешься сюда всего через пять минут и всё нам рассказываешь!» Юстин, должно быть, пошёл на взятку, чтобы восстановиться. Как только отец продал виновнику непомерный подарок в стиле «прости меня, дорогая», мой родитель прямиком со своего склада произведений искусства в Септе Юлии примчался к нам домой, горя желанием настучать. «Тебе никогда не поймать меня на таком поведении», — самодовольно похвастался он. «Согласен. Твои недостатки куда коварнее».
В Риме было много пьяных хулиганов и множество униженных жён, которые отказывались от них уходить. Но, слизывая с пальцев медовый завтрак и желая, чтобы он ушёл, я смотрел на гораздо более тонкую личность. Марк Дидий Фавоний, переименовавшийся в Гемина по каким-то своим причинам, был, пожалуй, самой сложной фигурой.
Большинство называли моего отца милым негодяем. Поэтому большинство удивлялись, что я его ненавидел. «Я ни разу в жизни не ударил твою мать!» — возможно, я говорил устало. «Нет, ты просто бросил её и семерых детей, предоставив матери воспитывать нас как она сможет».
«Я посылал ей деньги». Пожертвования моего отца составляли лишь малую часть состояния, которое он накопил, работая аукционистом, антикваром и продавцом репродукций мрамора.
«Если бы Ма давали по динарию за каждого глупого покупателя слоёного греческого
«Оригинальные статуи», как ты надула, мы бы все питались павлинами, а мои сестры имели бы приданое, чтобы купить себе в мужья трибунов».
Ладно, признаю: Па был прав, когда пробормотал: «Дать деньги любой из твоих сестёр было бы плохой идеей». Вся прелесть Па в том, что он мог, если бы это было совершенно неизбежно, устроить драку. На эту драку стоило бы посмотреть, если бы у тебя было полчаса до следующей встречи и кусок луканской колбасы, чтобы жевать её, пока ты стоишь. Однако для него мысль о том, что какой-нибудь муж осмелится ударить сварливую жену (единственную, о которой знал мой отец, ведь он родом с Авентина, где женщины не щадят), была примерно такой же вероятной, как заставить весталку угостить его выпивкой. Он также…
Знал, что Квинт Камилл Юстин был сыном почтенного и весьма любезного сенатора; он был младшим братом моей жены, её любимцем; все отзывались о Квинте с восторгом. Кстати, он всегда был моим любимчиком. Если не обращать внимания на некоторые недостатки – мелкие странности, вроде кражи невесты у брата и отказа от достойной карьеры, чтобы сбежать в Северную Африку выращивать сильфий (который вымер, но это его не остановило), – он был славным парнем. Мы с Еленой его очень любили.
С момента их побега Клавдия и Квинт столкнулись со своими трудностями. Это была обычная история. Он был слишком молод, чтобы жениться; она же была слишком увлечена этой идеей. Они были влюблены друг в друга, когда сделали это. Это больше, чем могут сказать большинство пар. Теперь, когда у них родился сын, мы все предполагали, что они отложат свои проблемы в сторону. Если они разведутся, от них обоих всё равно будут ожидать, что они выйдут замуж за других. Всё могло закончиться и хуже. Юстин, который был настоящим виновником их бурных отношений, безусловно, проиграет, потому что единственное, что он приобрел с Клавдией, – это радостный доступ к её огромному состоянию. Она была пылкой, когда это было нужно, и теперь у неё была привычка надевать изумруды по любому поводу, напоминая ему о том, что он потеряет (кроме своего дорогого сынишки Гая), если они расстанутся.
Елена Юстина, моя рассудительная жена, вмешалась, ясно дав понять, на чьей стороне её сочувствие. «Успокойся, Гемин, и расскажи нам, что привело бедного Квинта в такую беду». Она похлопала моего всё ещё возбуждённого отца по груди, чтобы успокоить его. «Где сейчас мой брат?»
«Ваш благородный отец потребовал, чтобы злодей покинул семейный дом!»
Квинт и Клавдия жили с его родителями; это вряд ли помогло. Па, чьи дети и внуки отвергали любую форму надзора, особенно с его стороны, казалось, был впечатлён храбростью сенатора. Он напустил на себя неодобрительный вид. Для самого отъявленного негодяя на Авентине это было просто нелепо. Па смотрел на меня своими лукавыми карими глазами, проводя руками по диким седым кудрям, всё ещё торчащим на его злобной старой голове. Он словно провоцировал меня на легкомыслие. Я знал, когда нужно молчать. Я не был зол.
«Так куда же он может пойти?» — в голосе Хелены послышались странные нотки истерики.
«Он сказал мне, что разбил лагерь в старом доме вашего дяди». Сенатор унаследовал этот дом по соседству со своим. Я знал, что тот дом сейчас пустует. Сенатору нужна была арендная плата, но последние арендаторы внезапно съехали.
— Ну, это удобно, — Елена говорила отрывисто; она была практичной женщиной. — Мой брат сказал, что заставило его наброситься на дорогую Клаудию?
«Похоже, — тон моего отца был печальным, — старый мерзавец наслаждался каждым мгновением, — у твоего брата в городе есть бывшая подружка».
«О, «девушка» — это слишком сильно сказано, Геминус!» Я с нежностью посмотрел на Елену и позволил ей признаться: «Конечно, я понимаю, кого ты имеешь в виду — Веледу».
ее имя - Весь Рим знал прошлое этой печально известной женщины -
хотя до сих пор мало кто знал, что она и Квинтус когда-либо были связаны.
Однако его жена, должно быть, что-то услышала. Я догадался, что сам Квинт по глупости ей рассказал. «Квинт, возможно, и встречал эту женщину когда-то, — заявила Елена, пытаясь успокоить себя, — но это было давно, задолго до того, как он женился и вообще слышал о Клавдии, — и всё, что между ними произошло, случилось очень далеко!» «В лесу, кажется!» — ухмыльнулся папа, словно деревья были чем-то отвратительным. Елена выглядела горячей штучкой. «Веледа — варварка, немка из-за границ Империи…» «А разве твоя невестка тоже не из Италии?» — Папа усмехнулся, это его фирменное ухмылка.
«Клавдия родом из Испании Бетики. Абсолютно цивилизованная страна. Совершенно другое происхождение и положение. Испания была романизирована на протяжении поколений».
Клавдия — гражданка Рима, тогда как пророчица —
«О, так эта Веледа — пророчица?» — фыркнул Па.
«Недостаточно хороша, чтобы предвидеть свою собственную погибель!» — резко сказала Елена.
«Ее схватили и привезли в Рим для казни на Капитолии.
Веледа не даёт моему брату никакой надежды на романтические отношения и не представляет никакой угрозы его жене.
Даже Клаудия, при всей своей чувствительности, должна была понять, что он больше не может иметь ничего общего с этой женщиной. «Так что же, чёрт возьми, заставило его ударить её?» — на лице Па появилось лукавое выражение. Люди говорят, что мы похожи внешне. Это выражение я точно не унаследовал. «Возможно, так оно и есть».
мой отец предположил (конечно, прекрасно зная причину): «потому что Клаудия Руфина ударила его первой».
II
Сатурналии были подходящим временем для семейной ссоры; её легко можно было затерять среди праздничной суматохи. Но, к сожалению, не в этот раз.
Пока Па был рядом, Елена Юстина не придавала значения инциденту.
Никто из нас больше не рассказывал ему сплетен. В конце концов он сдался. Как только он ушёл, она накинула тёплый плащ, вызвала переносное кресло и помчалась к брату в пустой, элегантный дом их покойного дяди у Капенских ворот. Я не стал идти с ней. Сомневался, что она найдёт там Юстина.
У него хватило здравого смысла не ставить себя в проигрышное положение, словно обреченную фишку на доске для игры в нарды, прямо там, где на него могли наброситься разъяренные родственницы.
Моя дорогая жена и мать моих детей была высокой, серьёзной, порой упрямой молодой женщиной. Она называла себя «тихой девочкой», над чем я открыто хохотал. Тем не менее, я слышал, как она описывала меня незнакомцам как талантливую и с прекрасным характером, так что Елена обладала здравым смыслом. Более чувствительная, чем её внешнее спокойствие, она была так расстроена из-за брата, что не заметила, что за мной пришёл гонец из императорского дворца. Если бы она это заметила, то разнервничалась бы ещё больше. Это был обычный измождённый раб. Он был недоразвит и рахит; казалось, он перестал расти, когда достиг подросткового возраста, хотя ему было больше – иначе и быть не могло, раз он стал доверенным лицом, которого одного посылали на улицы с поручениями. Он носил мятую тунику из свободной ткани, грыз грязные ногти, поник своей паршивой головой и, как обычно, утверждал, что ничего не знает о своём поручении. Я подыграл. «Так чего же хочет Лаэта?» «Нельзя говорить». «Значит, ты признаёшь, что тебя послал за мной Клавдий Лаэта?» Потерпев поражение, он проклинал себя: «Честно, Фалько… У него есть для тебя работа».
«Понравится ли мне? — Не трудитесь отвечать». Мне никогда ничего не нравилось во Дворце. «Пойду принесу свой плащ».
Мы пробирались через Форум. Он был полон несчастных домовладельцев, тащивших домой зелёные ветки для украшения, подавленных инфляционными ценами Сатурналий и осознанием того, что им досталась неделя, когда им полагалось забыть обиды и ссоры. Четыре раза я давал отпор суровым женщинам, продававшим восковые свечи с лотков. Пьяные уже заполонили ступени храма, заранее празднуя. Нам оставалось ещё почти две недели. Мне уже доводилось работать в императорских миссиях, обычно за границей. Эта работа всегда была ужасной и осложнялась безжалостными интригами амбициозных чиновников императора. Половину времени их опасные внутренние распри грозили свести на нет мои усилия и привести к гибели.
Хотя Клавдий Лаэта был назначен секретарем-свитком, он занимал высокое положение; он имел
какой-то неопределённый надзор как за внутренней безопасностью, так и за внешней разведкой. Единственной его положительной чертой, на мой взгляд, было то, что он без конца пытался перехитрить, перехитрить, переждать и уничтожить своего непримиримого соперника, главного шпиона Анакрита. Шпион работал бок о бок с преторианской гвардией. Ему полагалось не совать нос во внешнюю политику, но он вмешивался без ограничений. У него был как минимум один крайне опасный агент на местах, танцовщица по имени Перелла, хотя в основном его сообщники были никудышными. До сих пор это давало Лаэте преимущество.
Мы с Анакритом иногда работали вместе. Не дайте мне создать впечатление, что я его презираю. Он был гноящимся свищом, полным заразного гноя. Я отношусь ко всему столь ядовитому только с уважением. Наши отношения основывались на чистейшем чувстве: ненависти.
По сравнению с Анакритом Клавдий Лета был цивилизованным человеком. Что ж, он выглядел безобидным, когда поднялся с кушетки, чтобы поприветствовать меня в своём пышно расписанном кабинете, но он был красноречивым болтуном, которому я никогда не доверял. Он считал меня грязным головорезом, хотя и обладающим умом и другими полезными талантами. Мы общались друг с другом, когда это было необходимо, вежливо. Он понимал, что двое из трёх его хозяев – сам император и старший из сыновей Веспасиана, Тит Цезарь – высоко ценят мои качества. Лета был слишком проницателен, чтобы игнорировать это. Он удерживал своё положение, используя старый бюрократический трюк: притворяться согласным с любыми твёрдыми взглядами своего начальства. Он лишь чуть-чуть не притворился, что нанял меня по его рекомендации. Веспасиан умел распознавать таких мерзавцев.
Я был совершенно уверен, что Лаэта сумела узнать о давней вражде между младшим принцем, Домицианом Цезарем, и мной. Я знал о Домициане кое-что, что он с радостью бы скрыл: однажды он убил молодую девушку, и у меня всё ещё были доказательства. За пределами императорской семьи это оставалось тайной, но сам факт существования такой тайны непременно должен был дойти до их зорких главных секретарей. Клавдий Лаэта наверняка спрятал бы зашифрованную записку в каком-нибудь свитке в своём колумбарии, напоминая себе, что однажды мои опасные знания будут использованы против меня.
Ну, у меня тоже была информация о нём. Он слишком много интриговал, чтобы оставаться незамеченным. Я не волновался. Несмотря на эти интриги и зависть, старый дворец Тиберия всегда казался на удивление свежим и деловитым. Империя управлялась из этого увядающего памятника целое столетие, и хорошие императоры, и развратники; некоторые из ловких рабов жили здесь уже три поколения. Посыльный высадил меня почти сразу, как мы вошли через Криптопортик. Стражники едва взмахнули копьём, и я пробрался внутрь, через знакомые покои, и далее в те, которые не мог вспомнить. Затем я подключился к системе.
Приглашение не гарантировало радушный приём. Как обычно, пробираться сквозь толпу лакеев было утомительно. Веспасиан, как известно, отказался от
Параноидальная безопасность, которую Нерон использовал, чтобы защитить себя от покушения: теперь никого не обыскивали. Возможно, это произвело впечатление на публику; я-то знал, что это не так. Даже наш самый любимый император со времён Клавдия был слишком хитёр, чтобы рисковать.
Власть притягивает безумцев. Всегда найдётся какой-нибудь псих, готовый нестись с мечом в извращённой надежде на славу. Поэтому, пока я искал кабинет Лаэты, меня толкали преторианцы, задерживали, пока камергеры сверялись со списками, в которых меня не было, часами я торчал один в коридорах и, как правило, сводил с ума. В этот момент меня впустили аккуратно одетые приспешники Лаэты. «В следующий раз, когда понадоблюсь, встретимся на скамейке в парке!» «Дидий Фалько!»