Кто-то поднял мою тунику за воротник и потянул меня за голову. Я закрыл глаза. Он отпустил. Моя голова стукнулась о каменный пол.

Затем раздался лязг. Холодная вода привела меня в себя, и я закричал. Кто-то вылил на меня целое пожарное ведро. Это был не мой любимый способ провести тихую июльскую ночь. Промокнув насквозь, я сел, отряхивая волосы и вытирая глаза. Я откашлялся. Словно мне было всё равно, кто здесь, я обхватил колени руками и опустил голову, хватая ртом воздух.

«Ты Дидий Фалько?» — спросил тот же голос. Теперь я знал его местоположение.

Он был этим козлом, который всем заправляет. Это было бы его ошибкой. Отвечай! Он подошёл ближе, чтобы подтолкнуть меня ногой.

Затем я перекатился и одним движением выхватил нож из ботинка. Я резко встал, схватил его, развернул спиной к себе, поднял голову за волосы, схватил его за горло так, что он задыхался, и приставил к нему нож. Я отступил в безопасное положение у прицепа-сифона, используя его как щит.

«Никому не двигаться, или я его убью!»

Я дёрнул за волосы сильнее. Глаза у него, должно быть, закатились, и он, без сомнения, морщился. У него хватило здравого смысла не сопротивляться.

«Все вы», — мрачно сказал я им, — «а теперь медленно вернитесь к противоположной стене».

Когда они замешкались, я резко дернул рукой за горло своего пленника. Он издал дикий крик ужаса, пытаясь заставить их подчиниться. Он покраснел. Они отпрянули. Их было пятеро. Рабы в простых туниках, конечно, безоружные. Никто из них, казалось, не был по-настоящему приучен к насилию. Я был один, но я знал, что делаю. Ну, или, по крайней мере, думал, что знаю.

«Как тебя зовут?» — прохрипел мой пленник. Я злобно схватил его за горло и крикнул рабам: «Как его зовут?» — «Лукрио».

«Ха! Ну-ну. Это твоя практика, Люкрио? Ты что, избиваешь клиентов? Вымогательство с угрозами — это многое объясняет».

Один из рабов сделал неожиданное движение. Я резко дернул Люкрио, одновременно крикнув его людям, чтобы они упали на пол и лежали смирно.

«Лицо вниз!»

Когда все легли ничком, я перенёс Люкрио на кучу верёвок, отвязал моток, связал ему руки и привязал к колесу сифонной тележки. Я нашёл на полу железный крюк и схватился за него для дополнительной защиты.

Я не мог слишком много возиться с рабами, но заставил их сесть по одному и привязал руки к бокам. Чтобы им было трудно встать или попытаться что-либо сделать, я надел им на головы пожарные вёдра. Некоторым достались полные. Что ж, это заставит их дважды подумать, прежде чем в следующий раз обливать ледяной водой человека, который уже почти задохнулся.

«Хорошо, Люкрио. Я услышу, если твоя команда сделает что-нибудь не так, но давай посмотрим правде в глаза – они отбросы. Они должны быть глухи под вёдрами. Мы поговорим с тобой наедине, хорошо?»

Сначала я его как следует рассмотрел.

«Хм. Согласен, никто не выглядит в лучшей форме, когда у него порвана туника и он висит на колесе телеги».

На самом деле он выглядел более нарядным, чем мог бы –

Во всяком случае, не раскаявшийся. Ему было сорок, если не больше. Когда-то он был рабом, но признаков рабства почти не было. Я видел консулов и похуже.

Зубы у него были плохие, но он был в хорошей форме и хорошо упитан, хорошо питался в течение долгой жизни, часто посещал бани и мог позволить себе хорошего цирюльника. Туника, которую я повредил, была из тонкой ткани, обычно выстиранной до кристальной белизны, хотя я придал ей довольно потрёпанный вид. Он был смуглым, с лицом и глазами, которые, если присмотреться, говорили о Фракии, но его можно было принять за кого угодно. Он не был бы слишком экзотичен для ведения дел на Форуме.

Он не был слишком чужеземцем, чтобы иметь перспективы в Риме.

«Вы искали меня или то, что я присвоил?»

«Ты не имел права ничего брать из моего дома, Фалько!» Он уже успокоился, несмотря на то, что был связан. У него был рыночный акцент. Я представлял его себе в каком-нибудь борделе-баре за Курией, шутящим с дружками об огромных суммах денег, упоминающим десятки и сотни тысяч так же небрежно, как будто это мешки с пшеницей.

«Неверно. У меня был ордер, и то, что я взял, было изъято в присутствии патрульных».

«Это личный материал».

«Не надо мне этого говорить. Банкиры вечно выступают в качестве свидетелей в суде...» Я и сам получал немало повесток, когда работал строителем перил в базилике Юлия.

Люкрио казался слишком уверенным в себе. «Только когда их показания требуются конкретным владельцем счёта».

«Что это?»

«Это закон, — сказал он мне с некоторым удовольствием. — Подробности финансового состояния человека — его личная собственность».

«Не римское право!» — пытался я это повторить. Но чувствовал, что потерялся. «То, что я взял, было возможным доказательством по делу об убийстве. Полагаю, вас волнует, что случилось с Аврелием Хрисиппом? Он был вашим начальником в Аврелиане. Вы — его вольноотпущенник и его агент в банке — и, как мне сказали, наследник его…

удача?'

«Верно». Его ответ прозвучал тише. Он, может, и вольноотпущенник, но умён был.

Он понимал, что значит быть наследником убитого человека.

«Итак, Люкрио, наследник человека, погибшего при крайне жестоких обстоятельствах, ты ворвался в патрульную комнату группы вигилов, которые расследуют подозрительную смерть? Уничтожение улик должно выглядеть плохо!»

«Это не ваше право брать, и даже не моё право отдавать», — сказал Лукрио. Он знал свои права. Меня обманули. Судье было поручено вынести постановление. Я пришёл лишь для того, чтобы предотвратить любое нарушение конфиденциальности до того, как постановление будет передано сюда». Он мог бы уже быть в суде, ходатайствуя о взыскании с меня огромного штрафа. Прискорбно, что до моего личного прибытия мои сотрудники, желая угодить мне и будучи довольно взволнованными, возможно, отреагировали слишком остро…

Хотя я предполагаю, что это было ответом на провокационное поведение».

Я вздохнул. Его угроза останется в силе. Наблюдатели славятся своим крутым нравом; нападение в патрульной комнате не вызвало бы у меня сочувствия. Люди поверят, что я сам виноват. И всё же я ответил: «Мне нужно, чтобы меня осмотрел дежурный врач. Я закостенел; могут быть серьёзные претензии на компенсацию».

«Я буду рад заплатить за любые мази, которые он порекомендует», — лицемерно заявил Люкрио.

«Я буду воспринимать это как признание ответственности».

«Нет, предложение не наносит ущерба».

«Удивлён ли я?» Я действительно чувствовал боль и очень устал после мучений под циновкой. Я посмотрел на вольноотпущенника; он ответил мне взглядом, человек, привыкший занимать лидирующую позицию в деловых переговорах. «Нам нужно поговорить, Люкрио. И никто не заинтересован, чтобы ты был привязан к насосу».

Я вернул себе немного славы, напомнив ему, что он связан. В общем-то, всё было хорошо – пока один дополнительный раб, который, без моего ведома, прятался за распыляющими рычагами наверху сифонного механизма, наконец не набрался смелости действовать. С диким криком он выскочил, бросился вниз и упал на меня.

Он сбил меня с ног. Однако это ничего не дало. Потому что в этот момент из уличных ворот вошел Петроний Лонг. Он хмурился и нес что-то похожее на предписание магистрата. Члены Вигилеса толпой двинулись следом за ним. Вероятно, все они где-то быстро перекусили, как я и предполагал ранее. Это объясняет, почему им было так забавно обнаружить ряд рабов, сидящих с головами в ведрах, пленника, привязанного к их сифону, меня на земле, даже не пытающегося сопротивляться нападению, и одного печального человека, который на мгновение возомнил себя героем, но который упал в ужасе, увидев красные туники и…

быть приведенным в чувство пинками сапог вигилиса.

Начался хаос. Я лёг на спину и позволил им продолжать.

Петроний, обычно владевший ситуацией в сложных ситуациях, был крайне расстроен этим предписанием; я это видел. (Что ж, его имя было в «ордере».) Он быстро восстановил свою власть, когда его люди обнаружили, что рабы Лукрио освободили банного вора, запертого в камере. Петро мгновенно захлопнул всех шестерых рабов в камере, чтобы заменить потерянного пленника. Он с удовольствием придумывал наказания, предусмотренные законом, за их столь глупый поступок.

Лукрио отпустили и сообщили, что он может идти домой. Все документы вернут ему завтра, как только освободится человек, дежурящий у пожарных, чтобы отвезти тележку к его дому. Лукрио должен был явиться в караульное помещение для официальной беседы, когда Петроний Лонг вернётся на службу следующим днём. Мы вежливо попрощались с вольноотпущенником, потягиваясь, словно собирались домой, чтобы хорошенько выспаться.

Как только Лукрио ушёл, Петро бросил постановление магистрата в пожарное ведро, и мы помчались наверх, в комнату трибуна. Рабы даже не нашли ключа на притолоке и, должно быть, боялись выломать дверь. Петроний, Фускул, Пасс, Сергий и я работали всю ночь, просматривая журналы в поисках чего-либо, что могло бы указать на правонарушение вольноотпущенника или кого-то из его клиентов. Работая, мы выкрикивали имена всех кредиторов, которых встречали, а Пасс лихорадочно записывал их.

Большинство из них были нам незнакомы.

К сожалению, мы не нашли ничего, что могло бы показаться нам возможной подсказкой.

XXIX

Я ПРОСПАЛА ВСЁ УТРО. Проснулась одна.

Вспомнив о холостяцкой жизни, когда я работал информатором в одиночку в своей грязной квартирке на шестом этаже по другую сторону Фонтан-Корт, я предался туалету для одиночек. Я упал с кровати, стянул верхнюю тунику, отряхнул с неё песок и мусор, а затем снова надел ту же одежду. Я сполоснул лицо холодной водой, вытер рукавом, нашёл расчёску и решил не возиться с волосами. Я облизал зубы: отвратительно. Я обнажил их и почистил другим рукавом.

К этому моменту Накс уже заинтересовалась. Такого образа жизни ей раньше видеть не приходилось; хотя она казалась вялой и одутловатой из-за предстоящего материнства, ей, похоже, эта идея нравилась. В душе она была неряхой.

«Ах, дорогая, ты бы знала меня в мои безбашенные дни!»

Нукс подошла и прижалась к моей левой ноге, слегка пыхтя. В Риме было слишком жарко для беременной собаки. Я дала ей миску чистой воды, потом взяла другую для себя. Она неаккуратно лакала; я сделала то же самое. После поисков мне удалось найти жёсткую булочку, которую Елена старательно спрятала, чтобы доставить мне неприятности.

В квартире всё было оставлено в идеальном порядке. Елена своим отсутствием проявляла снисходительность, которая означала её ярость. Я помню, как приполз домой, пропахший золой от циновки с эспарто; она взвизгнула от отвращения, когда я упал рядом с ней в постель, продрогший и явно окоченевший после какой-то ссоры. Пока мы работали в патрульной части, Фускулус принёс нам отвратительный набор сосисок и холодных пирогов, так что, вероятно, от меня тоже разило ими. Я не мог сдержать стонов, когда мои синяки набухали. Елена не упомянула, что я обещал воздержаться от драк. Она, по сути, ничего не сказала, а я был слишком утомлён, чтобы пытаться общаться. Но теперь её здесь явно не было.

«У нас проблемы».

Накс подняла глаза и лизнула мою ногу. Мы привели её в порядок с тех пор, как она согласилась бросить уличную жизнь и взять нас к себе, но её шерсть была не совсем розовой. Она никогда не была комнатной собачкой для изысканных людей.

«Где она, Нукс?»

Нукс лег и уснул.

Я съел булочку. Снаружи до меня доносилось, как Рим спешит по своим полуденным делам, а я, одинокий птаха, вставал поздно, гордясь своей непринуждённостью, и всё пропускал. Тоскуя по свободе, я притворялся, что наслаждаюсь пустотой.

За ставнями ревели мулы и грохотали поддоны с овощами. Какой-то заботливый сосед разбивал использованные амфоры, вместо того чтобы мыть их.

Чисто; от него раздавался оглушительный шум. Высоко над переулком стрижи настойчиво кричали, гоняясь за мошками. Я чувствовал жару; солнце палило уже несколько часов. Никто не заходил. Я был забыт. Это было главное занятие холостяка; вдруг я вспомнил, как это было тоскливо.

В конце концов, тишина и неподвижность в доме стали мне невыносимы. Я надел Накса на поводок, пошёл в местную баню, привёл себя в порядок, побрился, надел чистую белую тунику и отправился на поиски жены и ребёнка.

Они были у мамы дома. Инстинкт привёл меня прямо туда.

Мама присматривала за маленьким сыном Юнии, поэтому Маркус Бэбиус и Юлия сидели на полу и рисовали на восковых табличках. Маркус, которому тогда было три года или около того, казалось, был доволен тем, что орудовал стилусом разумно, хотя и настойчиво бежал к маме, чтобы она разгладила ему воск каждый раз, когда он рисовал большую смешную рожицу. Джулия предпочитала соскребать воск комочками и приклеивать его к половицам. Когда им хотелось общаться, они делали это тихим хрюканьем или яростными ударами друг друга; Маркус оправдывался глухотой, но, боюсь, больше всех буянила моя дочь.

Мама и Хелена шили. Это всегда способ для женщин выглядеть озабоченными и высокомерными.

«Приветствую вас, дорогие представительницы прекрасного пола моего семейного круга». Они наблюдали за своей работой на расстоянии вытянутой руки и ждали, когда я развлеку их унижениями. «Как приятно видеть вас столь целомудренно исполняющими обязанности преданных жен».

«Посмотри, кто это», — шмыгнула носом мама. «И не называй меня преданной женой!»

«Да, я знаю. Я позорище, извините».

«Вина, Фалько?» — Елена пыталась быть благоразумной, чтобы мне стало ещё хуже. Я приподнял её подбородок пальцем и легонько поцеловал. Она вздрогнула. «Чую ли я дыхательные пастилки?»

«Я всегда благоухаю фиалками». Не говоря уже о недавних применениях зубного порошка, тоника для кожи, лака для волос и масел для тела. В Риме можно жить хорошо.

«От тебя воняет, как от аптекаря!» — прокомментировала моя мать.