Лошадиные копыта взрывали фонтаны снега. Даже утопая в сугробах, животное неслось во весь опор, хрипя и разбивая тишину заливистым ржанием. Алексей снова и снова вонзал шпоры в ее бока. Он еще надеялся нагнать бегущую трещину прежде, чем та соединится со своей сестрой, но уже понимал: они ошиблись в расчетах. Два сблизившихся края разлома потянулись друг к другу так быстро, как они и не полагали возможным.

Разлом еще не открылся, но мир вокруг стонал и трещал, как атакованное бурей дерево. Грань миров прогибалась, готовая впустить в город черный наплыв чудовищ. Алексею оставалось лишь молиться – только бы успеть! – и гнать лошадь.

Впереди показалась Нева. Разлом бросал на рябящую воду розовые блики, будто занимался летний рассвет, а не холодная заря зимы. Алексей стиснул зубы и хлестнул лошадь. В лицо ударил залп снега – он не заметил. Вдруг разлом вспыхнул с силой тысячи солнц. Взметнувшаяся ввысь алая волна окрасила небо жгучим пурпуром. Алексей зажмурился, пряча глаза от палящего огня. Лошадь под ним шарахнулась, едва не выбросив из седла.

Сбоку обдало жаром. Алексей закашлялся. Визг бесов внутри слился в страшную симфонию с оглушающим гулом вокруг. Алексей понял: все, что он видел и чувствовал прежде, было лишь жалким отзвуком настоящей тьмы, тянущей горелые пальцы в раскрывающуюся дверь.

Лошадь встала как вкопанная, и, сколько Алексей ее ни понукал, с места не сдвинулась. Кляня бесполезную животину на чем свет стоит, он соскочил и по заснеженной улице бросился к реке. Дыхание со свистом рвалось из груди. Пот струился по лицу и шее, но не примерзал к коже, как десять минут назад. Пекло́ удушливым зноем. Он не успел добежать до деревянного моста.

Началось.

Будто челюсти древнего титана, края разлома разверзлись, и сгнившие черные зубы посыпались из исполинского рта. Бесы – десятки, сотни, тысячи. Кружащиеся и извивающиеся, трепещущие и роящиеся. Неисчислимые. Непроглядные. Непримиримые.

Он бежал и думал, что нет смысла бежать. Он бежал и думал, что лучше бы никогда не выезжал из родного дома в далеком маленьком селе. Он бежал и думал, что Александр был прав – они даже не представляли, с чем имеют дело.

Он видел, как валятся солдаты: миг – живые люди, миг – почерневшая скукоженная плоть. Он видел, как бегущего сломя голову парнишку перехватывают черные щупальца, и в снег летит обугленная оболочка. Он видел, как бесы помельче разлетаются на клочки под освященными ядрами, но их место тут же занимают новые.

И бежал. И бежал. И бежал.

Бурлящая внутри тьма рвалась навстречу черному шторму, но Алексей безжалостно жег ее вместе с этим желанием. Широкими прыжками он преодолевал сугробы и серые клочья мостовой. На набережной пришлось выхватить шпагу – воздух был черен от бесов и отгонять всех одной силой воли уже не получалось. Он проткнул бугристый черный ком, несшийся в лицо, полоснул бросившееся под ноги мохнатое облако и по-звериному зарычал, отгоняя тянущиеся к нему черные усики с острыми зазубринами. Подошвы стучали по плитам набережной в такт колотящемуся сердцу. Мост плыл и танцевал перед залитыми потом глазами, но – быстрее, быстрее, быстрее! Он должен бежать, он не может остановиться!

Алексей вылетел на мост. Шарахнулся, когда перед лицом черным зигзагом пролетела вытянутая тварь с торчащим из спины рыбьем гребнем. Снова бросился вперед и уже не сбавил скорости, когда дорогу загородил рогатый шар, а ударил его шпагой, раздирая на ошметки. Следующий шар влетел ему в плечо. Но Алексей истратил столько сил на бег, что бес лишь подпитал стремительно пустеющий резерв черного огня. Тьма даровала ему нечеловеческую силу, скорость и реакцию, но только теперь Алексей осознал, насколько бесполезны его силы в сравнении с царским огнем. Он не мог уничтожить бесов, мог только отогнать их – недалеко, или вобрать в себя – нескольких за раз. Годится, когда врагов мало, но сейчас их много, так много, что разум отказывался верить.

Алексей зацепился взглядом за светлый фасад Зимнего дворца. Со всех ног бросился к нему, как много лет назад, мальчишкой, припустил к родному дому, впервые увидев притаившихся под кустами бесов. Свист из груди перерос в хрипы. Он хватал все больше и больше тьмы, не успевая ее расходовать. Кровь в ушах ревела разъяренным зверем:

«УБЕЙ. УБЕЙ. УБЕЙ».

«РУШЬ. РУШЬ. РУШЬ».

И он рушил и уничтожал, но не суматошно снующих солдат, а бесов, самих бросавшихся на клинок, стоило лишь позвать.

Некогда чинная площадь походила на поле сражения в страшной войне. Проплешины взрытой ядрами брусчатки были залиты талым снегом и кровью – от первоначального построения не осталось и следа, так что жертвами снарядов становились не только бесы, но и другие солдаты. Слившийся воедино разлом располовинил площадь алой чертой, из которой лились все новые и новые силы тьмы. Пороховой дым клубился вокруг трещины багровым туманом. Крики, стоны и приказы раздирали воздух вперемешку с грохотом орудий. Рука продолжила рубить, но взгляд Алексея заметался. Он искал императора и нашел – вспышки белого огня продирались сквозь дым и багрянец, как солнце – в прогалины меж облаков. Ни о чем не думая, Алексей бросился на свет. Он чуть не сбил с ног Германа – старик орудовал шпагой с такой скоростью, что клинок превратился в стальной веер, а рука – в размытое темно-синее пятно. Бесы, будто боясь, облетали его по касательной, но неотвратимые удары сыпались на них сверкающим дождем.

Перепрыгивая через тело в черно-белом мундире, Алексей зацепился носком сапога за вывернутый под неестественным углом локоть, и вспорол колени покореженной брусчаткой. Не чувствуя боли, вскочил – крови не было, только чернота, торчащая сквозь разодранные штанины, – и нос к носу столкнулся с императором.

– Мне за спину! – рявкнул тот, и Алексей рванул. Подчиниться было так же естественно, как дышать.

Император, почитавший опрятность едва ли не главной человеческой добродетелью, представлял собой зрелище, одновременно пугающее и притягивающее: ничем не стянутые волосы торчали взъерошенными седыми космами, раскрасневшееся и мокрое от пота лицо исказила натуга, глаза метали грозовые молнии. Но, нырнув ему за спину, Алексей впервые с прорыва разлома обнаружил в себе то, без чего все казалось бессмысленным – надежду.

Оборачиваясь только затем, чтобы взглянуть, не разделились ли они, он с новой силой обрушился на мечущихся вокруг тварей. Те слетались на царский огонь, как пчелы на мед, но теперь их встречала двойная преграда – там, где оканчивались росчерки света, ждал горящий изнутри бес в человеческом обличии.

Он резал, и колол, и чертил, и снова резал. Бездумно принимал в себя тьму, и, когда та грозила перехлестнуть через край, отступал в спасительный круг света, который выжигал ее с той же легкостью, с какой два сражающихся спина к спине человека на мгновение переплетали пальцы. Годы тренировок в кадетском корпусе, служба в черно-белой гвардии под началом генерала Мелиссино, изнурительные гатчинские патрули, тренировки с Германом, планомерная зачистка Петербурга – все вело к этому моменту, к этой грохочущей эпохальной битве, развернувшейся на грани миров и веков.

«Мы никогда не умрем, – подумал Алексей, опьяненный черной эйфорией. – И этот день никогда не закончится. Мы застынем здесь, как насекомые в смоле, как два оловянных солдатика в закрытом на замок ящике с игрушками. Свет и тьма, день и ночь, жизнь и смерть…»

Разве мог он желать лучшей доли?

Над ними пронеслось черное пятно, похожее на лист исполинского дуба. Грохочущие слева пушки разом стихли. Где-то там должен был стоять полк Андрея, но ряды так смешались, что Алексей ни в чем не был уверен.

Зловещая тишина царапала слух. Неужели на том клочке земли не осталось ни одного артиллериста? Алексей постарался разглядеть хоть что-то, но ничего не разобрал сквозь дым. Потом прозвучал одинокий выстрел – ядро вспахало землю у самых его ног. Потом еще одно, в опасной близости от императора.

Да что они там, с ума посходили?!

Алексей бросился в гущу пороховой завесы. Землю у траурно молчавших пушек усеивали обожженные тела. Пушки были заряжены и нацелены на изливающий нечисть разлом, но поджечь запалы было некому – все тридцать расчетов лежали бездыханными. Белобрысый офицер в черно-белом мундире так и умер с улыбкой на устах. Присмотревшись, Алексей вздрогнул. Это был Фрейгольд.

Алексей не мог запалить все тридцать пушек. Даже если они уже наведены и заряжены, уйдет слишком много времени, и…

«Да нет же, можешь! – рявкнуло внутри. – Ты знаешь, что это возможно, ты знаешь, что это умел тот проклятый француз. Пусть Герман подавится россказнями о его исключительности, ты ничем не хуже!»

Алексей выставил руку, растопырил черные пальцы. Переполнявшая его тьма рвалась наружу, но не желала слетать с кожи. Он с досадой потянул ее назад – та возмущенно натянулась, будто тетива… Ну да, тетива!

Алексей рванул тьму в противоположные стороны, чувствуя, как бугрится под кожей тугое напряжение. А затем, едва не ослепнув от жара взбешенных таким обращением бесов, отпустил один край.

Темная волна сорвалась с его ладони. Она пронеслась по всему ряду выставленных орудий.

Запалы и не подумали загореться. Загорелся порох.

Двадцать семь пушек разом плюнули ядрами в кишащую у разлома гниль. Две не выстрелили, одна, ближайшая к нему, взорвалась, но Алексею не грозили ни лопнувшие барабанные перепонки, ни отлетевшие куски разорванного ствола. Он покорил тьму – снова.

Порыв ветра смел дым, и Алексей увидел, что уже не все небо полыхает закатным пламенем. Красный конус неравными урывками сужался с обеих сторон. От нахлынувшего облегчения Алексей покачнулся – значит, Александр пришел в себя.

Налетевший крупный бес, похожий на пернатую ворону, напомнил ему, где он находится. Алексей отскочил и замахнулся шпагой, но промазал – тварь оказалась шустрой. Он рванул ее на себя невидимым кулаком и пронзил одним стремительным ударом. Бес с шипением растаял.

Алексей искал глазами императора, но впереди уже вырос новый враг. Чтобы проложить дорогу к разлетающимся у дворцового крыльца белым вспышкам, каждые несколько секунд приходилось останавливаться и расчищать копошащуюся впереди черную стену. Все равно что вычерпывать озеро кружкой… Краем глаза Алексей замечал все больше и больше мертвых тел. Они падали друг на друга, громоздясь в горы, бесогоны и простые солдаты вперемешку. Приказы командиров звучали все реже, боевые крики больше не раздавались. Если кричали, то только от страха. Залп пушек с другой стороны площади испепелил крылатую тварь с тремя хвостами, но та перед этим успела иссушить десяток солдат разом.

Снова подкралась безнадега. А когда Алексей вспомнил, что черный исполин, которого они с Нелидовой видели на Изнанке, еще даже вылез, шпага налилась такой тяжестью, что он едва удержал ее в руках.

Кто-то толкнул его в бок.

– Шевелись, мальчик! – рявкнул Герман, пропуская мимо целый выводок шипящих тварей размером с кошек. – Носом не клюй!

– Их слишком много, – прохрипел Алексей, рассекая рванувшегося к нему беса.

– Справа уже почти! – гаркнул старик, тыча пальцем сквозь дым.

Алексей прищурился. Со стороны Александро-Невской лавры трещина была сомкнута до самого проспекта.

Тем временем огонь под стенами дворца запылал еще ярче. Алексей будто снова оказался в охваченном пожаром театре, только дыхание этого пламени было холодным. Он никогда не видел, чтобы царский огонь полыхал так яростно. Разве что на Изнанке, когда Александр потерял контроль над своими силами, однако здесь эти вспышки были подчинены строгому ритму. Алексей шагнул в ту сторону, но Герман поймал его за локоть.

– Не суйся туда! Он и тебя выжжет и не заметит!

Подлетавшие к императору бесы сыпались хлопьями пепла. Алексей легко мог представить, как его постигает та же участь.

– Он их притягивает, – буркнул Герман. – Со всей округи, пытается отвлечь часть натиска от великих князей. А, вот и подкрепление!

Сперва Алексей увидел только две белые вспышки. Потом разглядел поредевший отряд бесогонок, приближающийся к краю площади. У некоторых посшибало маски, но едва ли в этих искаженных, перемазанных сажей лицах можно было узнать красавиц императорского двора. Нелидова первая прокладывала дорогу. Темные волосы разлетались беспорядочной волной, но ее не пугал ни натиск морозного ветра, ни – бесов. Константин и его люди были где-то позади, но Алексей видел, что полоса, поделившая небо на голубое и розовое, приближается к ним.

– Иди за цесаревичем! – крикнул Герман. – Тут и без тебя справятся, а если он там застрянет…

Не дослушав, Алексей бросился к набережной.

С трудом сохраняя равновесие на неустойчивом наводном мосту, Александр удерживал в сияющей руке края разлома. Редкие выстрелы прочерчивали круживших над мостом бесов красными штрихами. Кто-то махал шпагами, а в двух шагах позади цесаревича Алексей разглядел и Чарторыйского – его всегда бесстрастное лицо сейчас было перекошено от напряжения. Чарторыйский выбрал одновременно самое горячее и самое безопасное место – не только рука, но и все тело Александра вспыхивало от соприкосновений с бесами, испепеляя черных тварей вокруг.

Алексей хотел броситься на выручку, но не осмеливался – мост и так, казалось, вот-вот развалится. Столпившиеся на другом берегу мальтийцы считали так же. Они потрясали мечами, срывая с клинков призрачные кресты, повторявшие форму оружия. Эти острые призраки разили кишащих в воздухе тварей не хуже самих мечей, но у Алексея не было времени ломать голову над загадками древнего ордена. Он метнулся к началу деревянного моста и бросил гневный клич, слышный лишь темным тварям. Часть стаи, роившаяся вокруг Александра, рванулась к нему. Алексей выставил шпагу, встречая их угрюмой яростью.

Существовала ли жизнь до этого сражения? Оно тянулось так долго, что Алексей уже сомневался. Отбиваясь от нахлынувших тварей, он пытался разглядеть в прогалинах черного водоворота Александра. Тот двигался к нему, но как же медленно… Ну почему эта река такая широкая?!

Изворотливый бес шмыгнул ему под кожу. Потом еще один. Алексею показалось, он вот-вот взорвется черным пламенем, но вдруг над самой головой вспыхнул белый огонь. Серебристый полумесяц пронесся серпом, стирая с воздуха пятна гнили. Александр стоял перед ним, задыхаясь и до крови кусая губы. Алексей протянул руку и вытащил его на набережную.

Плечи Александра ходили ходуном, локоть поднятой руки мотало из стороны в сторону, но ладонь плотно лежала на скрепляемой трещине. Алексей собрал волю в кулак и оттолкнул слетавшихся к ним бесов.

– Держитесь, вы почти у цели!

Александр кивнул, но Алексей не знал, понял ли он хоть слово. Брел цесаревич словно пьяный, даже шпагой уже не махал, оставив бесов на Алексея и подскочившего Чарторыйского.

Увидев, что путь свободен, часть солдат опасливо ступила на хлипкую деревянную переправу. Другие в сопровождении мальтийцев повернули к более надежному мосту.

Перед ними снова вырос Зимний дворец. Оставив Александра на попечении Чарторыйского, Алексей бросился назад, в гущу схватки. На другой стороне площади он разглядел багровое лицо Константина – великий князь пытался продолжить путь к центру разлома, но не мог прорваться сквозь кипучее море тьмы. Однако самое страшное было впереди.

Разлом, ужатый почти до размеров площади, снова вспыхнул обжигающим светом. Запульсировал, горячо и гулко. Перед глазами замелькали алые вспышки – видели их все или только он? Все раздвоилось. Вот он с ужасом смотрит на замершего напротив разлома императора и клубящуюся перед ним тьму, а вот – несется куда-то под алыми небесами в царстве костей и песка, изгибая длинную шею, разевая пасть в беззвучном, сотрясающем мироздания реве. Ноги подогнулись, глаза застлала черная пелена. А бесы смеялись, и смеялись, и смеялись у него в ушах. Ему показалось, он слышит насмешливый голос: «Ну что же ты? Ну что же ты? Ну что же ты?» Тьма, которую он отверг, рвалась наружу, а вместе с ней – весь ужас беспредельного могущества, вся гниль необузданной силы, считавшей себя вправе сокрушить любого, кто встанет на пути.

– О господи, – пролепетал Александр у него за спиной.

Алексей обернулся. Александр позабыл о разломе и, будто зачарованный, шагал вперед, вглядываясь в черную бездну. Тень Зимнего дворца серой вуалью накрыла половину его лица, расчертив пополам, как древнегреческую маску. Только обе половины изображали одну эмоцию: первобытный трепет жертвы перед хищником.

– Куда ты?! – хотел рявкнуть Алексей.

Вопрос застыл у него на губах.

Из разлома показалась огромная треугольная морда. За ней – шея толщиной с дуб. Бугристое туловище, над которым черными парусами нависли перепончатые крылья.

Все замерло: люди, бесы, пушки. Даже облака в небе застыли. И только двое еще двигались: продирающееся сквозь разлом исчадие ада и император, полы мундиры которого развевались на ветру. Перед лезущим наружу монстром он, и без того невысокий, казался меньше ребенка. Алексей хотел крикнуть: «Бегите!» – но язык примерз к небу. Он не мог говорить. Он не мог двигаться. Мог только смотреть на черное чудище и стоящего у него на пути маленького человека.

«Нет! – заколотилось в мозгу. – Нет, нет, нет…»

Это невозможно, оно слишком огромное! Даже будь у них десятки тысяч солдат, Алексей не поручился бы за победу. Как один человек может выстоять перед безжалостной стихией? Как его величество может просто стоять?

«Я не воюю с ветром, – прозвучало в голове Алексея. – Я воюю с ураганом».

Всю жизнь встречавший вокруг лишь презрение и безразличие, сейчас император стоял гордо и непреклонно. По-прежнему – болезненно светлый, по-прежнему – невыносимо одинокий.

Время снова понеслось вперед. Тварь расправила необъятные крылья и рванулась вперед. Бесы вокруг взвились черным хороводом. Грянул залп пушек, в воздухе засвистели ядра. Одно пронеслось у Алексея над головой, пролетело прямо над Александром и врезалось в стену дворца, с треском проломив окно и взорвав стену градом щебня.

Император воздел шпагу – такую белую, что полярная звезда рядом с ней показалась бы тусклым светлячком. Багровая вспышка поглотила и черную тварь, и императора.

Мимо Алексея пронесся Чарторыйский и нырнул в окутавшее Александра облако пыли. Сам Алексей прирос к земле. Темное крещендо в ушах достигло пика, заслонило мысли, и только одно слово продолжало биться в мозгу – «нет».

Нет, нет, нет, нет, нет…

Алый костер посреди площади взвился до самых небес. Мечущийся в нем силуэт огромной твари напоминал представление в театре теней. Но, будто пятна ржавчины, жрущие металл, прогалины пустоты вгрызались в исполинский силуэт, отъедая все более крупные куски.

Пыльное облако под стеной дворца почти рассеялось. Краем глаза Алексей видел скорчившегося Александра с залитым кровью лицом, но не мог понять, как сильно он ранен. К цесаревичу снова слетались бесы. Чарторыйский отбивался от них в одиночку.

Черный исполин сжался до размера парусника, потом – кареты, потом – Алексей уже не мог разглядеть его среди языков царского пламени. Из багряного огонь снова становился белым. Алексей не мог поверить своим глазам. Не мог, но вот из ослепительной белизны снова выступил император. Живой. Живой, но странно скрюченный – вся поза кричала о какой-то жуткой неправильности. Царский огонь больше не шел от него ровной волной или ритмичными вспышками. Он метался, то взметаясь, то опадая, трепетал, как свеча на ветру, закручивался в вихри и распрямлялся хлыстами. Император пошатнулся, припал на одно колено. Из распахнутых глаз и разинутого рта лился белый огонь. Все было так же, как на Изнанке с Александром, но намного, намного хуже.

У Алексея не было времени думать, не было времени даже обернуться к скорчившемуся в стремительно сужающемся кольце бесов Александру. К цесаревичу метнулась какая-то бесогонка, Алексея же поглотила единственная мысль: император. В прошлый раз у него ничего не вышло, но сейчас вокруг кружили бесы, а так и не закрытый разлом зиял над площадью багровой раной. Алексей вдохнул столько тьмы, сколько мог вместить, не взорвавшись. И так же, одним рывком, выдохнул – не отпуская, но бросаясь вместе с ней навстречу первозданной белизне. Тьма и свет сплелись, как черная нить вышивальщицы, пропущенная сквозь белое полотно. Алексей не боялся этого света. Если надо сгореть, он сгорит. Если надо погибнуть, он погибнет.

Взгляд заслонила ослепительная белизна. Выстрелы, крики, взрывы, душераздирающие стоны заглохли и растворились. Гарь и ржавчина больше не жгли горло. Под веками не разрывались всполохи пламени. Все ушло, спряталось в мягкой тени, какую отбрасывают деревья на заросшие дорожки в старых парках или занавеси, колеблющиеся на окне летним утром. Из нежного мрака выплыли новые очертания: комната с расстеленным на полу ковром. Поверх ковра лежала огромная карта, на которой были выведены очертания великой империи. Над бумажной страной вытянулся, стоя на табуретке, мальчик в красном парчовом камзольчике, обтягивающих ноги белоснежных чулках и начищенных туфлях с блестящими пряжками. Он неотрывно смотрел на карту – так сосредоточенно, как умеют только дети.

Алексей переступил порог. Мальчик встрепенулся, как спугнутый зверек, но, с ног до головы оглядев вошедшего тревожными серыми глазами и увидев на нем военный мундир, успокоился. Снова повернулся к карте.

Алексей подошел к нему.

– Это моя страна, – заявил мальчик. – Я буду ею править, когда еще чуть-чуть подрасту. Бабушка говорила, я стану таким же великим императором, как ее отец.

Дрогнувшим голосом Алексей согласился:

– Уверен, что станете.

Мальчик стремительно обернулся.

– Правда? Вы тоже так думаете? Не слушайте, что сейчас про нее говорят, моя бабушка никогда не ошибалась. Если бы вы видели ее со шпагой… От нее ни один бес не уходил, она их всех – вот так!

Он взмахнул рукой, протыкая невидимого врага. Табуретка опасно зашаталась. Алексей вскинул руки, готовый подхватить ребенка, если тот упадет.

– Я тоже так буду! – продолжил мальчик с прежним жаром. – Я всех буду защищать, как рыцарь! Я и вас смогу защитить – хотите?

– Вам, наверное, еще рано меня защищать, – мягко возразил Алексей. – Позвольте пока мне быть вашим защитником.

Мальчик задумчиво поджал губы. Потом решительно кивнул:

– Хорошо. Но только до тех пор, пока я не стану взрослым. Когда я сяду на трон…

Сквозь раскрытые двери в комнату ворвался ледяной ветер, оборвавший и фразу, и затеплившуюся было улыбку. Алексей обернулся. Думал, что шагнул в комнату из беспечного летнего дня, но за порогом дыбились сугробы и бушевал буран. Вдали, едва отличимый от непроглядного неба, чернел лес. Он зловеще скрипел, будто карета, везущая висельника на эшафот.

С лица мальчика отхлынула вся кровь.

– Мне холодно, – прошептал он. – Почему здесь так холодно?

– Я закрою двери, – Алексей шагнул, но тонкие пальцы испуганно вцепились в его рукав.

– Не уходите! Не оставляйте меня здесь!

– Я только…

– Не уходите! Не смейте! – губы мальчика дрожали. Огромные серые глаза вращались, выискивая по углам опасность. – Все всегда уходят… Не смейте уходить, слышите?

Бедный, обезумевший от страха ребенок… Алексей успокаивающе накрыл его ладонь своей. Тот вдруг наклонился к его уху и, словно делясь постыдным секретом, прошептал:

– Даже моя мать не хочет меня видеть. Теперь ей никто не запрещает, а она все равно не приходит. Говорят… – его голос стал шершавым и ломким. – Говорят, это она убила моего отца.

Ночь взорвалась криками, топотом, ржанием лошадей. Мальчик затрясся, точно его окатили ведром ледяной воды.

– Это они. За мной, – он лихорадочно сгреб пуговицы на мундире Алексея. – Они убили моего отца, а теперь пришли за мной!

Табуретка под его ногами накренилась и грянула оземь, но Алексей уже подхватил мальчика, прижимая к груди. Тот почти ничего не весил.

– Не бойтесь, – прошептал он в светлую макушку, чувствуя, как бьется перепуганной птичкой маленькое сердце. – Я вас никому в обиду не дам.

– Вы обещаете? – прошелестел мальчик, задыхаясь. – Вы клянетесь?

– Обещаю и клянусь.

Он хотел сказать что-то еще, но мир уже таял в белесой дымке. И снова ноздри забил тяжелый запах крови и дыма. И снова глаза щипало и резало. Разлом алел воспаленной трещиной. Он уже не тянулся через весь город, только увечил от края до края Дворцовую площадь. С двух сторон шли навстречу друг другу две сияющие белые фигуры. Одна – коренастая и могучая, другая – стройная и грациозная.

«Константин и Александр», – подумал Алексей отупело.

Но этого не могло быть. Александр не встал бы на ноги так быстро.

Под светящимися ладонями разлом таял, как дурной сон под лучами взошедшего солнца. Пока, наконец, не растворился совсем. Теперь Алексей видел, что вторая фигура – девушка в черно-белом плаще. Треснувшая маска съехала с ее лица, болтаясь на оборванных тесемках, и обнажила благородное точеное лицо. Это была Александра.

Алексей опустил взгляд. Он стоял на коленях посреди площади. Вокруг возвышались груды обломков и мертвых тел. Император лежал у него на груди. Он уже не горел. Алексей, не снимая рук с неподвижных плеч, осторожно потряс его.

– Ваше величество?

Император вскинул голову.

Его глаза затягивала зыбкая мгла. Голос хрустел, как лед под ногами:

– Ты обещал, слышишь? Ты мне поклялся.

Неужели он тоже…

Император моргнул, и странное бешеное выражение сползло с его лица. Он обвел глазами площадь. Губы сжались, плечи напряглись.

– Помоги мне встать.

Медленно, всем весом опираясь на Алексея, император поднялся на ноги.

Там, где минуту назад багровел разлом, теперь выделялась лишь полупрозрачная полоска, похожая на заросший шрам. Но император не смотрел на нее – он оглядывал площадь, вбирая расширенными зрачками смерть и разрушение. О чем он думал? О том, что сделал недостаточно? О том, что всего этого можно было избежать, если бы ему не пришлось в два года делать то, на что у его матери было тридцать лет?

Битва еще шла – не все бесы были истреблены, но после бушующего черного урагана эти жалкие ошметки никого не пугали. Остатки отрядов – мальтийцев, нелидовцев, бесогонов – сбивались в группы и набрасывались на редеющие силы неприятеля. Те таяли даже прежде, чем в них впивалась освященная сталь. Разлом был закрыт, царствовал день, и под пробившимся сквозь тучи зимним солнцем не было места детищам Изнанки.

Алексей не искал знакомые лица – взгляд подернуло мутное марево. Он с трудом стоял на ногах, что уж говорить о том, чтобы поддерживать еще кого-то. Но когда император указал пальцем направление, послушно поплелся к Зимнему дворцу.

Сквозь цветные пятна перед глазами Алексей разглядел Константина. Тот сидел на коленях среди груд щебня, баюкая на руках чье-то тонкое потемневшее тело. На ужасное мгновение Алексею показалось, что он прижимает к себе брата. Но потом, в нескольких шагах от Константина, увидел Александра. Тот даже не стоял, а висел на плече Чарторыйского, уронив голову на грудь. Лицо прятали поседевшие от пыли кудри, одна нога с потемневшей от крови штаниной повисла безжизненной плетью.

Обогнав Алексея, к ним подлетела Александра. Вскрикнув, она повалилась на колени рядом с братом. Император выпустил его руку и остановился перед Константином, заглядывая в измазанное пепельными подтеками лицо мертвой бесогонки.

Это была Елена.

Картина складывалась так просто – кусочки все это время были у Алексея в руках. Ночные отлучки великих княжон, перешептывания Константина с сестрами, его странный выпад в театре… Не было никакой подруги-бесогонки, просто брат и сестры, работающие сообща. Константин научил их управляться с царским огнем, и более чувствительная Александра его превзошла – она и почувствовала зарождавшийся разлом у дома графа Литты, когда полк Нелидовой так впечатлил мальтийского посланника. А когда нашли исток разлома у Александро-Невской лавры – это не патруль Константина занесло невесть куда, это отряд Александры поднял тревогу. И вот почему лошади прискакавших ночью к Нелидовой бесогонок были такими взмыленными – они мчались из самой Гатчины.

Сердце сжалось, когда Алексей вспомнил об оставленной там Марии Федоровне. Что с ней будет, когда узнает?

Император наставил на Константина побелевший палец.

– Ты знал.

Константин поднял голову и тяжело посмотрел на отца.

– Да.

Император повернулся к Александру.

– А ты?

Александр не проронил ни звука. Его голова свесилась еще ниже. Вместо него заговорил Чарторыйский:

– Ваше величество, он…

– Помолчите! – рявкнул император с такой яростью, что отшатнулся даже Алексей. – Вашему высочеству не угодно отвечать своему императору?

Очень медленно, будто выныривая из трясины, Александр повернул подбородок. Из-под копны побелевших кудрей показался кусок залитого кровью лица и мутно блестящий голубой глаз.

– Нет, – прохрипел Александр. – Я ничего не знал.

Император отвернулся и в бешенстве огляделся. Алексей догадывался, кого он ищет. Долго ждать не пришлось – Нелидова уже спешила к ним. Белая половина ее плаща теперь мало отличалась от черной, зато бледностью она могла соперничать с Александрой. Ее глаза метнулись к прижимающему к себе сестру Константину, потом к закрывшей лицо руками Александре и, наконец, к императору. Тот сжимал кулаки и дышал так шумно и часто, что впору было испугаться припадка.

– Ну что, Екатерина Ивановна? – крикнул он с чудовищной ядовитой насмешкой. – Есть вам что сказать мне?

Впервые на памяти Алексея Нелидова не находила слов.

Зато Александра развела пальцы и посмотрела на отца.

– Ваше величество, – сказала она глухо. – Если бы я не помогла Константину закрыть разлом, мы все здесь сейчас не стояли бы.

Алексей отвел глаза. Зря она заговорила…

– Тебе не пришлось бы закрывать разлом, если бы мой наследник был в состоянии справиться с одной порученной ему задачей! – прогремел император. – А если бы госпоже Нелидовой не пришло в голову вербовать в бесогонки дочерей своего императора, Елена была бы жива!

– Но мы сами вызвались…

– Это роняет тень на вас и не снимает с нее. Да вас обеих следовало бы отправить в монастырь! Но, зная вашу привязанность к сестре, я надеюсь, ваши дни и без того будут проходить в попытках замолить свою вину. Если не перед семьей, то перед Богом.

– Вину за что?! – Алексей никогда не слышал, чтобы спокойная и сдержанная Александра повышала голос. – За то, что хотели защитить наш город? За то, что хотели служить нашему народу? Вы ведь сами всегда говорили, что это – долг императорской семьи!

Лицо императора все сильнее корежил гнев. С трудом совладав с голосом, он процедил:

– Великие княжны служат по-иному, ваше высочество. Я думаю, что упоминал это раз или два.

Александра истерически рассмеялась. Ее голубые глаза лихорадочно блестели.

– В таком случае, моя польза как великой княжны, кажется, исчерпана. Сомневаюсь, что после сегодняшнего я когда-нибудь смогу иметь детей. Достаточно ли это уважительная причина, чтобы остаться в полку Нелидовой?

– Это достаточно уважительная причина, чтобы госпожа Нелидова больше не возглавляла свой полк, – отчеканил император. – Слышите, Екатерина Ивановна? Я хочу, чтобы вы уехали из Петербурга и никогда больше не показывались при моем дворе! Уезжайте сегодня же.

Нелидова снова не ответила. Она смотрела в застывшее лицо Елены.

– Что до полка – сомневаюсь, что без госпожи Нелидовой он просуществует долго. Вас и так осталось горстка, и нужно сойти с ума, чтобы после сегодняшнего пожелать заменить госпожу Нелидову на ее посту.

Казалось, сильнее императора уже не разгневать, но Александра взялась за дело с упрямой решимостью:

– Отчего же? Я с радостью возьмусь за это дело.

Император замер, не довершив вдоха. Алексею захотелось втянуть голову в плечи. Константин закрыл лицо рукой, даже полубессознательный Александр вяло шевельнулся.

Но император лишь скривил губы.

– Если вы готовы ради этого отречься от своей фамилии и от семьи, то езжайте, куда хотите, и делайте, что хотите. Только в Петербурге извольте больше не появляться. Я объявлю, что обе мои дочери погибли в этой битве.

– Ваше величество… – начал Константин.

Император взмахнул рукой:

– Замолчите, – он больше не кричал. Гнев уступил место равнодушной тяжести. – Разойдитесь. Все. Я хочу побыть с дочерью.

Ни у кого не возникло сомнений, какую он имел в виду.

Константин молча передал тело отцу. Елена была такой маленькой – еще меньше, чем в жизни… Алексей обещал потанцевать с ней, когда та подрастет. Алексей обещал Марии Федоровне уберечь ее дочерей от непоправимых ошибок. Императрица боялась, что дочери загубят свое доброе имя неудачной любовной интригой, в худшем случае – внебрачным ребенком. Правда оказалась куда ужаснее.

Александра решительно взяла Нелидову под локоть и отвела в сторону. Константин подошел к Чарторыйскому и нагнулся, заглядывая брату в лицо.

– Не понимаю, насколько тяжело он ранен, – сказал Чарторыйский. – Надо расположить его у кого-нибудь и послать за лекарем. Дворец ведь закрыт.

Константин хмуро кивнул:

– Можно в мой Мраморный.

Алексей шагнул к ним.

– Ко мне ближе.

Отстроенный на набережной Мойки дом был виден даже отсюда. Снова кивнув, Константин подхватил Александра под вторую руку. Тот тихо застонал.

– Не ной, – буркнул Константин. – Одна нога вроде целая, вот и шевели ею.

Они заковыляли прочь.

Алексея разрывало на части: он хотел и броситься за великими князьями, и остаться подле императора, однако самым сильным оказалось третье желание. От раздавленной Нелидовой сейчас ничего не добьешься, но он должен найти братьев.

Алексей побрел по площади, переступая через тела и покореженные орудия. На мертвых бесогонов он не смотрел, братья не носили черно-белые мундиры. Но одно тело привлекло его внимание – распростертый на земле грузный старик с неловко вывернутой ногой. Той самой, что он поранил в ночь смерти императрицы.

Алексей опустился на колени. В сморщенном черном лице он едва признал знакомые черты, но как выглядел его первый благодетель, помнил и так.

Генерал Мелиссино служил гораздо дольше, чем должен был. Сегодня его служба закончилась.

Алексей наклонился и поцеловал старика в обожженный лоб. На губах остался прогорклый вкус пепла. Он встал и пошел дальше.

Они сидели в тени дома Вольного экономического общества, в изорванных грязных мундирах и с перепачканными сажей лицами. У Пети на губах и подбородке запеклась бордовая короста, а лодыжка торчала под странным углом. Андрей щелкал пальцами то у одного уха, то у второго.

– Я ни черта не слышу! – крикнул он Алексею с широкой улыбкой. – Надеюсь, это пройдет!

– Он просто не хочет слушать, как ты ворчишь, – рассмеялся Петя и указал на свою ногу. – Видал? Я поскользнулся на льду и вывихнул лодыжку. Госпожа бесогонка меня оттащила с проспекта и велела не высовываться, а я все равно сюда доковылял! Она твоя подруга, да?

«Она моя…»

Алексей не знал, что ответить. Она уже никто, верно?

Да и какая разница? Они живы. Они живы, разве имеет значение что-то еще?

Алексей опустился перед братьями на колени и сгреб их в объятия. Так он не прижимал их к себе даже в детстве. Петя ойкнул, Андрей неразборчиво заворчал. Но оба обняли его в ответ. Облегчение затопило Алексея, как первый весенний ливень, смывающий всю пыль, всю грязь. Сердце колотилось в груди. Если бы их сейчас видел отец…

– Чего это на площади опять расшумелись? – пробормотал Петя. – Слышите? То есть, ты слышишь, Алексей?

Алексей слышал. Переполошенные крики ему не понравились. Он вскочил и бросился назад.

Первым делом Алексей отыскал взглядом императора. Тот был на прежнем месте, у стены Зимнего дворца, держа на коленях голову дочери. Но взгляд его больше не смотрел в пустоту – он был устремлен на что-то в центре площади. Алексей повернулся и не поверил своим глазам. Там, где от разлома остался только призрачный шрам, по воздуху снова шла трещина.

Это невозможно! Да, материя между мирами на месте закрытого разлома некоторое время оставалась слабой, поэтому так важно было зачищать разломы со стороны Изнанки. Но после орды бесов, что они уничтожили, после того, как император сжег чудовищного исполина, неужели там осталось что-то еще?!

Император бережно положил тело дочери и вскочил, выхватывая шпагу. Барьер вновь стонал и прогибался, в воздух сочился зловещий багрянец. Алексей бросился к императору, и оба застыли, отчаянно не желая верить. В куцых рядах солдат на площади царил хаос, но даже успей они построиться – что толку? Их слишком мало. Алексей смотрел на лезущие из Разлома черные морды и медленно сходил с ума.

Вдруг готовые сорваться с красной трещины бесы замерли, точно уткнулись в невидимую преграду. Алексей обернулся к императору, но тот был озадачен не меньше – не он их остановил.

– Что за дьявольщина?! – рядом вырос Герман. – Откуда они взялись и почему не нападают?

Алексей прислушался к себе. Уж не он ли?..

Нет. Остатки тьмы в нем жалобно ныли – их не хватило бы и на то, чтобы одного разломного беса оттолкнуть. Но он почувствовал кое-что другое. Что-то, похожее на впившуюся в шею удавку, тянущую его, как поводок собаку.

– Что-то держит их с той стороны, – прохрипел Алексей, пытаясь ослабить ворот мундира. – И… тащит назад…

Бесов засасывало обратно в разлом, неумолимо, будто спасающихся с тонущего корабля моряков – в водоворот. Твари исчезали одна за другой, пока разлом не перестал расползаться, а в его багряных глубинах не остался всего один силуэт.

Человеческий.