Освободи сердце

от ненависти

– Спасибо, Антонина, – вежливо, но холодно отозвалась я и взяла очередное письмо, которое служило красной тряпкой для быка. Видела росчерк пера, знакомый до боли почерк.

– Все хорошо?

– Да, можешь идти.

Служанка покосилась на меня, но промолчала. Дождавшись, когда дверь закроется, судорожно начала рвать конверт и перечитывать написанное не менее дюжины раз.

Моя маленькая пылкая императрица, не знающая прощения. Не могу подобрать слов, чтобы описать разъедающее изнутри чувство пустоты, когда вспоминаю о тебе. Триста пятьдесят одно письмо осталось без ответа, но тем желаннее скорая встреча. Позволишь ли коснуться на миг или раскроишь душу на множество осколков своим равнодушием? Как бы то ни было, прошу лишь об одном – не забывай меня, сколько бы времени ни прошло. Расстояние не сотрет, не уничтожит чувств, ради которых просыпаюсь и продолжаю жить. Каждый вздох наполнен тоской, мелькающий силуэт в толпе неразрывно связан лишь с тобой. Злись, проклинай, но позволь любить тебя.

Ты – семья, которой у меня никогда не было. Помни об этом, Саша.

Тогда, в комнате, спросила – люблю ли тебя.

До одержимости – которую скрываю, словно самый страшный грех.

Это мое последнее письмо тебе.

Я возвращаюсь через неделю.

Навечно преданный тебе Азаров.

Я провела пальцами по буквам, которые пронзали сердце тысячей стрел. Запрокинув голову, чтобы не дать пролиться слезам, отшвырнула от себя ненавистную, но желанную бумагу в камин – пламя сожрало письмо за считаные секунды. Я вышла из комнаты и пробралась в конюшню, где с радостным ржанием встретил Нарсиль – белоснежного окраса конь, которого подарил Азаров на семнадцатилетие. Достала из кармана яблоко и протянула скакуну, начав поглаживать между глаз и по гриве, успокаивая животное. На улице стояла глубокая ночь, так что отец или мать не схватятся, разве что Антонина разболтает, что видела меня, выходящую из комнаты.

Дождавшись, когда Нарсиль прожует яблоко, открыла загон и вывела его из стойла. Ловким движением запрыгнула на спину без седла и несильно ударила пару раз по бокам, задавая ритм. Скакун побежал рысью в сторону леса, скрываясь среди массивных деревьев. Лишь когда конь взял разбег, я крепко прижалась к его шее, зарывшись носом в гриву, пахнущую соломой и мылом, и позволила разреветься в голос.

Не знаю, что затронуло душу больше – признание Азарова или то, что он так и не понял, какую боль причинил своим уездом тогда.