Что же ты наделало,

глупое дитя…

Жизнь вошла в привычную колею, и уже ничего не омрачало моего существования. Почти ничего. Письма Азарова приходили чуть ли не каждый день – в них он рассказывал о том, как тяжело вдали от дома, как скучает, тоскует, и писал прочую ерунду, которую я почти никогда не дочитывала до конца, сжигая сразу или разрывая на множество кусков, подкидывая в воздух, а затем топча, выплескивая ярость. Прислуга, если заставала меня за подобным, молча клала на кровать постельное белье и уходила, странно поглядывая. Но в такие моменты было наплевать на всех, только бы заглушить несдерживаемую ярость и ощутить полное опустошение в душе.

Илья после того вечера, проведенного в лесу, начал ходить за мной как теленок: то цветы принесет, нарванные где-то в поле, то поможет донести стакан воды, будто считал меня немощной старухой, которая не в состоянии сделать это самостоятельно. Порой такое поведение порядком раздражало, но этот мужчина – второй после Азарова, кого смогла подпустить к себе близко. Нет, я не делилась с конюхом тем, что на душе, но его компания рядом как бы облегчала жизнь, давая хоть какой-то просвет в череде удушающих мыслей.

И сейчас, сидя на подоконнике, я наблюдала за тем, как Илья машет рукой и зазывает к себе. Жестом показала, что не могу спуститься, поскольку никто толком, кроме Оли, и не знал о наших так называемых отношениях – встречи происходили по ночам под семью замками тайн, когда засыпали все домочадцы и слуги покидали эти стены до следующего утра, возвращая в дом размеренную жизнь. Взгляд конюха померк после отказа, он развернулся и ушел в конюшню, обидевшись, словно ребенок. Меня это раздражало даже больше, чем Азаров, который укатил за тридевять земель и попивал там себе самогонку. Или нет. Не знаю, чем он там занимался на самом деле, но определенного трагизма ситуации придать хотелось. Правда, это больше походило на театр одного актера в моем лице, но это было совершенно неважно. Главное, что я была довольна своими псевдостраданиями.

Порой, лежа ночью без сна, прокручивала в голове моменты, связанные с Азаровым, которые согревали душу. Вот его привязали к лошади за ногу, прокатили по полю и остановились только тогда, когда мозги встали на место. Вот я поджигаю его комнату и наслаждаюсь предсмертными криками корчащегося на полу обугленного тела. В такие моменты мне неистово хотелось, чтобы там, куда он уехал, советник императора икал до потери пульса.

Я соскочила с подоконника и прошла к шкафу, достала оттуда простое зеленое платье, развевающееся при ходьбе, и почти что столкнулась лоб в лоб с прислугой, которая принесла письмо и, молча протянув его мне, развернулась на пятках и быстро скрылась в коридоре. Пожала плечами вслед и зашла обратно, с силой захлопнув дверь. Знакомый до аллергического зуда почерк. Подняв конверт на свет, я определила место разреза и, вскрыв, достала письмо. Стоило мне прочитать пару строк, как сердце сделало удар, а потом замерло, во рту пересохло, ноги сделались ватными, отчего пришлось присесть на кровать.

Встретил женщину… близость… я тебя люблю.

Как он мог все это уместить в одном письме? Я читала его по диагонали, считая, что знаю, что будет написано, наперед, но взгляд зацепился за эти слова, как цепляется без пяти минут мертвец за право на жизнь. Не став дочитывать, разорвала бумагу на мелкие клочки и откинула прочь, зарывшись ладонями в лицо, стараясь заглушить рвущиеся наружу крики. Я осознавала, что до того, как Азаров признался мне в любви, у него были связи, но чтобы теперь… вот так?..

В дверь снова постучались.

– Прочь!

Из-за рыданий я не слышала, что говорили за дверью. Чей-то голос послышался совсем рядом. Прохладные пальцы осторожно отвели мои ладони в стороны, и заплаканными глазами, затуманивающими взор, я увидела Олю, стоявшую на коленях, на ее лице отразилась паника.

– Что случилось? Почему ты плачешь?

– Азаров… у него была близость с женщиной.

Княжна пару раз растерянно моргнула и повела плечами, мол, и что такого?

Я вдохнула воздух без малого десяток раз и, немного успокоившись, заговорила:

– Он переспал с ней, понимаешь?

– Но ведь ты проводишь вечера с Ильей, позволяешь себя целовать и обнимать.

– Это другое!

Оля скептически повела бровью, да и сама я понимала, что со стороны это все звучит до ужаса дико и нелепо, но сломленная гордость не давала возможности здраво мыслить.

– Я думала, что он правда меня любит, – тихо прошептала я, после чего икнула, и слезы вновь потекли по лицу. Княжна встала, налила в стакан воды, протянула мне и села на кровать, скрестив ноги в лодыжках. Я посмотрела на нее озлобленным волчонком, отчего та фыркнула в ответ и похлопала ладонью по матрасу. Я села рядом с подругой и положила свою голову на ее плечо, снова икнув и отпив немного воды.

– Ты меня, конечно, прости, но тебе же не пять лет, чтобы реагировать на подобные заявления со стороны взрослого мужчины истерикой. Подумаешь, гульнул на стороне. Ведь любит-то он тебя.

Я выпрямилась так резко, что заехала Оле макушкой по подбородку, и уставилась на нее, не веря своим ушам.

– Оля, ты дура? – только и смогла вымолвить я, напрочь забыв про Азарова. Теперь меня волновал куда более важный вопрос: какого черта ты не на моей стороне, княжна?!

– Стала таковой, когда с тобой связалась, Вильская, – без злости в голосе спокойно ответила Оля и пригладила несуществующие на подоле платья складки, вновь приняв позу строгой учительницы. Я отодвинулась от греха подальше и выпила стакан воды залпом, расплескав пару капель на ключицы. Поставив емкость на пол, уставилась в одну точку, не моргая. Княжна все поняла сразу же.

– О нет, нет, нет, нет. Саша, прекрати думать.

– Отчего же?

Я задумчиво склонила голову, не сводя пристального взгляда с маленькой черной точки на стене.

– После твоей активной мозговой деятельности всем приходится плохо.

– В этот раз все будет хорошо, Оленька. Можешь мне поверить.

– Тебе может поверить разве только что черт, сидящий задницей в крапиве и говорящий, как ему весело.

– А что здесь не так?

– Да все не так! Саша, ради всех святых, хватит думать! От этого появляются морщины!

Оля попыталась использовать последний козырь, но, увы и ах, не получилось. Она вздрогнула, когда хищная улыбка медленно расползлась по моему лицу, а взгляд стал безумным.

– Сможешь меня сегодня прикрыть?

– Что ты задумала? – с опаской в голосе спросила княжна и схватила меня за пальцы, сжав, пытаясь тем самым вразумить и призвать к тому, чтобы не совершала необдуманных действий.

– Расскажу, когда все сделаю. Так что, прикроешь?

– А у меня есть выбор?

– Нет, – одними губами произнесла я.

* * *

– Илюшенька, как я рада тебя видеть, милый!

От подобного обращения конюх разве что не скрылся в кустах от страха. Он взглядом пытался отыскать кого-то из моих родственников, наверняка начав думать, что про нас все узнали и сейчас не сносить ему головы за подобные вольности в отношении дочери советника императора. Но, когда поляну в сотне метров от дома начала заполнять удушающая неловкая тишина, он наконец улыбнулся и подбежал ко мне, охапкой схватив в объятия, и поцеловал в уголок губ.

Его близость не вызывала дрожи, смятения, волнения в душе, отчего становилось еще поганее. Я изобразила на лице радость и уперлась ладонями в грудь мужчины, отдаляясь. Он поставил меня на землю и вопросительно посмотрел. Моя записка о том, что хочу встретиться сегодня вечером, явно привела Илью в замешательство. С одной стороны, он был рад, что сможем побыть наедине, а с другой… Я никогда не писала о встрече, это всегда оговаривалось в вечер перед расставанием, чтобы каждый из нас знал: где, когда, во сколько.

– Сегодня у нас особенный вечер.

Я посмотрела ему в глаза и, переплетая наши пальцы, повела за собой, заглушая все попытки здравого смысла достучаться до обожженного ненавистью сердца. Мы тихо ступали в сторону конюшни, где в стойлах были одни только спящие лошади, мужики разошлись по домам. Там бы нам никто не помешал. Илья сжимал мои пальцы, не до конца понимая, что хочу сделать и куда веду. Но я упрямо шла вперед, до ужаса боясь передумать.

В конюшне было тепло, приятно пахло сеном, которым был устлан весь деревянный пол. Три лошади мирно спали, сложив морды и изредка поводя ушами, отгоняя мух.

Мы зашли почти в самый конец, где лунный свет не проникал сквозь железные решетки. Настил из сена полностью растворялся в сумерках. Я отпустила руку Ильи и начала снимать платье, стараясь не смотреть ему в глаза. Конюх замер и, казалось, перестал дышать, наблюдая за тем, как ткань падает к моим ногам, оголяя тело.

– Ты… я…

– Да, я готова, – произнесла я, не давая возможности Илье договорить. Его руки тряслись, когда он касался тела, дыхание сделалось рваным, жаром опалило кожу, не вызывая трепета внизу живота. Его движения были неуверенными, а сам конюх нервно прикусывал нижнюю губу.

– Я… должен признаться.

– Я у тебя тоже первая? – серьезно спросила я, нисколько не удивившись. Илья краснел после поцелуя, обнимал робко, будто боялся, что сбегу или он сделает что-то, что сможет меня разозлить или разочаровать. Закралось подозрение, что если дам ему главенствовать, то он не доведет дело до конца – испугается и скажет, что не готов.

Не давая времени на раздумья, я обхватила рубашку конюха руками и потянула, утаскивая за собой на сено. Когда коснулась его лопатками, часть впилась в кожу, вызывая неприятные ощущения. Илья навис сверху, не прерывая поцелуя и прикрыв глаза, мои же были широко распахнуты. Умело извернувшись, я оказалась сверху на бедрах мужчины, начав стягивать с него штаны. Он попытался остановить, хватаясь за руки, но я оказывалась проворнее. Мгновение – и возбужденный член Ильи подрагивал передо мной, смазка стекала с головки, напитывая плоть. Я обхватила его ладонью и, удерживая, навела на влагалище, немного присев. Шикнула от боли, когда почувствовала, как член проникает внутрь и скользит по внутренним стенкам. Конюх то ли всхлипнул, то ли вскрикнул, но не стал сопротивляться, только запрокинул голову назад, сжав пальцами мои бедра. Слезы выступили на глазах не то от позора, не то от неудобства. Я слышала, как занималась любовью прислуга ночью около дома – стоны женщины напоминали песнь, когда же мне хотелось кричать и выть, как раненому животному.

Женщина. Близость.

Эти слова вбивались в голову тупыми ржавыми гвоздями. Порой женская месть бывает глупа и бессмысленна. Слезы текли по лицу, отчего пришлось запрокинуть голову назад, чтобы капли не попали на грудь Ильи. Я села на всю длину члена и испытала жгучую боль, запах крови ударил в нос, отчего меня едва ли не вывернуло, но нашла в себе силы и, сквозь унижения и неприятные ощущения, начала двигаться, стараясь не думать о том, что сейчас происходило.

Я надеялась, что отмщение подарит хоть какую-то радость, но она втоптала меня в грязь, из которой не будет спасения. Илья пару раз дернул бедрами, схватил за талию и приподнял, кончив на живот. Я сжалась комком на сене, отвернувшись от мужчины, и, закрыв глаза, тихо плакала. Низ живота горел, влагалище ломило от боли, но он не должен был видеть моего унижения. Илья приподнялся на локтях и поцеловал в лопатку, приобняв.

– С тобой все хорошо?

Я смогла только кивнуть. Мы лежали так минут десять, пока слезы не перестали течь, а осознание совершенного не достигло разума.

Домой мы шли в тишине. Илья попытался поцеловать, но я уклонилась, сказав, что мне нужно побыть одной. Он понимающе кивнул.

Я не помнила, как оказалась в своей комнате. Оля сидела на кровати и нервно заламывала пальцы. Увидев меня, она подорвалась, но ее взгляд остановился на кровавом следе на подоле платья.

– Сашенька… он тебя бил?! – словно кошка, зашипела княжна и обняла так крепко, что едва не треснули ребра.

Я мотнула головой и разревелась на плече Оли, больше не сдерживаясь. Она замерла, а потом выдохнула, все поняв без слов. Княжна помогла мне умыться, переодеться и всю ночь проспала со мной, переплетая пальцы. Я была благодарна ей, что не пришлось выслушивать о том, какая я дура, или того хуже – видеть в глазах сожаление.

Оля помогала всем, чем могла. Просто была рядом, и этого было достаточно.