Повтори смерть своего отца,

дитя

Первые минуты и часы царствования оказались самыми тяжелыми в моей жизни. Пален провел по темным коридорам Михайловского замка, заполненным пьяными, сильно возбужденными, громко говорящими офицерами. Некоторые из них держали в руках горящие факелы, и кровавый отсвет огня показался зловещим, будто тысячи сломленных душ рвались на свободу, осознавая, что никогда не смогут это сделать. Нет ничего хуже зверя, загнанного в клетку и понимающего, что не будет спасения и глотка свежего воздуха, который так необходим его необузданной сущности, не готовой примиряться с отголосками судьбы.

Когда мы вошли в спальню, первое, что я увидел, – обезображенное ударами сапог лицо погибшего отца. Потрясло не то, что родитель был мертв, а то, с каким коварством и безжалостностью нанесены увечья. Я не думал, что так все закончится, рассчитывал, что его арестуют, уведут прочь с лица народа Российской империи, в тюремную камеру, где бывший правитель будет доживать свои часы.

Еще раз вглядевшись в синее, распухшее лицо покойного отца, я вскрикнул и, потеряв сознание, упал на спину, сильно стукнувшись головой об пол.

Это воспоминание из раза в раз всплывало в момент мучительной тяги и неги, когда мысли в хаотичном порядке блуждали в голове, не давая покоя. Я выпрямился на кровати и шумно выдохнул. Оглянувшись, провел пятерней по лицу, стараясь не обращать внимания на тени, которые скользили по стенам, вызывая нервный трепет в душе.

После смерти тебе ничего не угрожает. Бог обязательно простит все грехи.

Каждый раз повторял я слова, ставшие некой молитвой, в которую свято хотел уверовать. Хотел схватиться за крест, постоянно висевший на шее, но охнул, осознав, что его не было на месте. Судорожно принялся шарить руками по простыням, подушкам, пытаясь найти предмет, который ненамного, но приближал меня к Богу.

– Не это ли ищешь, Александр?

Я замер и обернулся на голос – около стены, рядом с открытым окном, куда проникал прохладный морозный ветер, стоял мужчина лет тридцати: черты лица будто смазаны кистью художника, темный костюм подчеркивал худощавую фигуру, костлявые пальцы правой руки обхватывали деревянную трость, на которую опирался незнакомец.

– Кто вы?

Пытаясь задать вопрос как можно более галантно и вежливо, я сжался, когда вместо ответа услышал хриплый смех и звук, напоминающий лай гиен. Одна из теней, что кралась по стене, юркнула под кровать и принялась водить когтями по дереву, из которого та была сделана.

– Это смотря с какой стороны посмотреть, – с издевкой в голосе произнес незнакомец и прокрутил на указательном пальце крестик на грубом шерстяном шнурке, чуть не выронив из хватки. Я подался вперед, подминая матрас, в попытке ухватиться за священный предмет, но мужчина окинул меня мимолетным взглядом, отчего я замер на месте, растерянно водя глазами по залитой сумраком комнате.

– Надо же, как интересно получается, – начал свое повествование незнакомец, с каждым словом делая шаг вперед. – Великий правитель, который так яростно защищал церковных служителей и делал все для их блага. Экономика, политика, победа в войне с Наполеоном. Разве может российский народ мечтать о большем? Уверен, что нет. Они видят сильного лидера, за которым можно идти, но не замечают главного – испуганного мальчишку, неспособного признаться самому себе в грехах, сжигающих душу.

– Я…

– Пытаешься забыть тот момент, когда вошел в комнату и увидел отца мертвым, – продолжил мужчина, проигнорировав мои слабые попытки возразить. – По твоей вине его убили, а ты, надев маску напускного траура, прибрал власть, выстраивая вокруг себя образ святого.

– Неправда…

Мужчина встал в опасной близости – можно было протянуть руку и коснуться призрачного лица незнакомца, который, казалось, только этого и ждал, прокручивая крестик между пальцами, то и дело норовя уронить его на пол и посмотреть на мою реакцию. Но что-то внутри говорило о том, что не стоит вестись на провокации, нужно молча выслушать, чего он хочет. Я пару раз растерянно моргнул и втянул воздух, наконец-то различив черты лица мужчины в темноте: прямой нос, густая темная борода и длинные черные волосы, собранные в низкий хвост, но больше всего выделялись зелено-голубые глаза, которые смотрели в самую душу, выворачивая ее наизнанку.

– Хочешь возразить, Александр?

– Нет.

– Что, даже покаяться не желаешь?

– Я безгрешен. Бог тому свидетель.

Мужчина некоторое время молчал, а затем улыбка коснулась его губ, превращаясь в звериный оскал. Белоснежные клыки выступили над мягкой плотью, деревянная трость с гулом упала на пол, пару раз отскочив. Незнакомец, не сводя пристального взгляда, склонил голову набок и издал хриплый смешок, который подхватили тени, окружающие плотным кольцом со всех сторон, словно удавка на шее. Темное одеяние сменилось на белоснежную рясу, молодое лицо исказилось, и передо мной предстал не кто иной, как Бог: золотой крест свисал с морщинистой шеи, небольшая бутыль со святой водой покоилась в правой руке, а левая была прислонена к груди, где билось сердце.

– Что же ты молчишь, Александр? Вот он – я, свидетель, который, к сожалению, пойдет против тебя.

– Быть этого не может… – только и смог произнести я, стараясь не поддаваться панике, которая уже схватила меня цепкими объятиями.

– Чего же?

– Ты ненастоящий… Мне это все снится…

– Мертвые не могут видеть сны. – Бог безмолвствовал пару минут, а потом произнес бесцветным приглушенным голосом: – Покайся, Александр, и освободи душу от греховности.

– Я… я чист перед тобой, Создатель.

Я увидел в глазах Бога разочарование. Он ничего не сказал, только отвернулся и медленно принялся удаляться в сторону двери, ведущей в коридор. Я вскочил с кровати и попытался слезть с нее, но что-то мешало это сделать. Прищурившись, заметил, как покои окружили тени, держащие в руках старые, порванные местами сапоги с металлическими бляшками, которые отражали серебристый свет в лунных лучах. Они медленно, как одна, поднимали руки, напоминающие человеческие, и заводили их за головы, готовясь к удару.

– Вы не можете! Я не убивал отца!

– У меня другое мнение на этот счет.

Создатель не обернулся, но я услышал в его словах удовлетворение. Последнее, что я увидел перед тем, как боль пронзила лицо, – Бога, который стоял в дверном проеме и наблюдал с улыбкой на устах за тем, как тени, словно завороженные, наносили удары, что некогда получал мой погибший отец.