Место, которое станет тебе

домом и временным пристанищем

Пустошнский пансионат был основан в 1879 году. Всего в обители было собрано более двухсот частиц угодников Божиих, многие из которых были весьма известны и почитаемы, что говорило о высоком статусе этого места, где каждая заблудшая душа смогла бы найти покой и умиротворение, на несколько часов духовно воссоединяясь с Господом.

Расположен пансионат был на высоком берегу реки Рессеты, где открывался захватывающий вид на речную долину. Вход в него располагался в колокольне, пройдя под которой можно было увидеть фотографии, показывающие этапы восстановления обители.

История пансионата мне была известна не понаслышке – отец знал сказ каждой священной мощи и храма и заставлял всех детей изучать историю и отчитываться перед ним, до того как мы ложились спать. Кому-то он мог задавать легкие вопросы, относящиеся к году построения церквей, а кого-то, как меня, например, любил поставить произнесенными словами в тупик, прекрасно зная, что в шесть лет детский мозг не может до конца запомнить сложные названия. Родитель наслаждался беспомощностью, когда я, опустив взгляд в пол и сжав дрожащими руками подол истрепанной рубашки, пытался вспомнить хоть что-то, что может удовлетворить отца, или хотя бы попробовать пересказать своими речами. Но все было тщетно. Родитель спустя пару минут цокал языком, раздраженно закатывал глаза и вышвыривал из комнаты, заставляя весь вечер простоять голыми коленями на горохе, рассыпанном в углу. Я пытался плакать тихо, чтобы никто не слышал; не двигался, чтобы не выказывать свою слабость. Но всех домочадцев, судя по всему, подобное положение вещей вполне устраивало – отец до ночи пребывал в хорошем расположении духа, развлекая семью глупыми шутками и разбавляя веселье хмельным квасом.

Я мог простоять и час, и два, и пять – до тех пор пока отец не вспоминал о моем существовании. Тогда меня он отгонял прочь и заваливался на кровать, а спустя пару минут из комнаты доносился храп, от которого чуть ли не сотрясались стены, сделанные из тонкой древесины. Только после того, как родитель засыпал, я позволял себе двинуться в сторону медного таза, стоявшего в углу, пытаясь смыть кровь с колен. Мать, безмолвно пытающаяся помочь, только выливала алую теплую жидкость через крыльцо на землю и наполняла емкость другой, более горячей и чистой, которую успела подогреть в печи.

Но всему пришел конец – и воспоминаниям относительно размеренной жизни, от которой почему-то хотелось убежать. Но только сегодня и сейчас и нужно было откинуть те сомнения и страхи, что утягивали на дно собственного бессилия.

– Отец Дмитрий, простите за мою бестактность и дерзость, но не могли бы мы выбрать другой пансионат? Пожалуйста…

– Мальчик мой, я что, слышу страх в твоем голосе? – удивленно произнес мужчина, и даже сквозь темноту повозки я мог поклясться, что увидел, как взметнулись его седые брови вверх, образуя несколько глубоких морщин на лбу.

– Нет… Да… Совсем немного.

– Нам осталось до пансионата буквально час, и ты решил сказать о своих сомнениях только сейчас? – С правой стороны послышалось шуршание, и мужская рука опустилась на мое костлявое плечо, чуть сжав. – Не стоит бояться. Я понимаю, что расставание с семьей оставило дыру в твоем сердце, но всегда нужно искать плюсы. В любой ситуации.

– Да? И какой же плюс в том, что я сейчас еду с вами в темной карете, которую трясет так, будто она вот-вот свалится набок и придавит нас своим весом?

– Первый плюс – умирать будешь не один. А второй – любые изменения требуют жертв. Если Бог что-то отбирает у тебя, то через несколько недель, месяцев, лет дарует то, что было уготовано судьбой.

– Сомневаюсь, что Создателю есть дело до такого безбожного мальчишки, как я.

– Не стоит недооценивать его способности, Григорий. – Строгий поучительный голос заставил понуриться и вжать голову в плечи. – Бог все видит и слышит, даже если кажется, что это не так. Чем раньше ты поймешь простую истину, тем легче будет раскрыть потенциал, заложенный задолго до твоего рождения.

– Какой? – взбодрившись, спросил я.

– У каждого человека в жизни есть предназначение, которое он либо выполняет, и его душа выходит на новый уровень трансформации, либо остается в океане собственных сожалений и страданий, повторяя болезненный цикл из раза в раз.

– То есть… Если мне суждено быть служителем Бога, то придется чем-то пожертвовать?

– Именно. Кто-то добровольно жертвует семьей, отрекаясь от родственных связей и оставаясь до конца жизни затворником по ту сторону священных стен, кто-то ради богатства может убить не моргнув глазом, а кому-то уготована судьба, которая способна изменить исход истории.

– Можно ли отнести к реформатору истории Петра I, который 22 октября 1721 года провозгласил Россию империей? – вдруг резко спросил я. Этот вопрос не давал мне покоя с тех самых пор, как я начал изучать историю страны.

Отец Дмитрий издал смешок, полный довольства, и шумно выдохнул, будто пытался соединить слова воедино и ответить на мой вопрос.

– Думаю, да. Петр много сделал как для страны в целом, так и для отдельных ее аспектов, проведя множество реформ, но самая главная, на мой взгляд, это включение в состав России Прибалтики – эта земля стала для русских тем самым «окном в Европу». В 1697 году молодой государь Петр Алексеевич совершил первый иноземный вояж, вошедший в историю под названием «Великого посольства». Остановка была запланирована в Риге, входившей в состав страны, с которой у России был затяжной военный конфликт. Ты знал об этом, Гриша?

– Конечно! Я читал несколько книг про Петра I, – стеснительно признался я, боясь быть застуканным с поличным: я часто сбегал из дома и наведывался в небольшую пыльную местную библиотеку, в которой было всего лишь три шкафа с книгами. Но всегда рука неизменно тянулась к истории России и ее становления как могущественной империи, курс которой задал Петр. Научил меня читать библиотекарь, уделяя этому занятию по двадцать-тридцать минут в день, за что я был благодарен ему по сей день.

– И что ты считаешь по поводу его правления?

– Я не могу знать всего наверняка, поскольку в детских книгах не так много уточнений, лишь черно-белые картинки и немного текста, но… Он вызывает у меня уважение и гордость.

– Потому что до тех пор, пока свежи память и воспоминания, человека нельзя похоронить и стереть из памяти. Мне кажется, именно это помогает душам по ту сторону чувствовать себя живыми даже после смерти, – внезапно произнес священник с грустью в голосе.

В повозке повисла тишина, пропитанная, к моему удивлению, гармонией – будто нам с отцом Дмитрием необходимо было обдумать слова друг друга и вынести для себя определенные выводы относительно дальнейшего общения. Я не знал, откуда появился этот мужчина, который сейчас вез меня в пансионат. Об этом заведении, словно рой пчел, летали устрашающие слухи, но казалось, что именно так и должно быть, когда находишься вдали от дома, один, с грузом сожаления и обиды.

– Должен сказать, что я впечатлен, Гриша, – отец Дмитрий первый нарушил тишину, – в свои шесть лет мыслишь так, как не сможет рассуждать взрослый человек, повидавший жизнь. С таким разумом и подходом к жизни и умершим ты сможешь свернуть горы и устроиться при императорском дворе.

Я прыснул и прикрыл рот рукой, чтобы заглушить нервные смешки, рвавшиеся наружу.

– Вряд ли это возможно – кому нужен будет ребенок из бедной семьи, который толком и не умеет ничего?

– Ты недооцениваешь себя, но постараюсь убедить, что внутри каждого горит свет, который необходимо лишь единожды увидеть, чтобы позволить разгореться и даровать любовь сердцам, где затаились страх, ненависть и зависть.

В ответ я лишь пожал плечами, не надеясь, что в темноте отец Дмитрий увидит жест. Карета резко остановилась, отчего я пошатнулся и чуть было не налетел на старца, который с силой, неподвластной мужчине его возраста, схватил меня за руку, предотвратив падение. Дверь распахнулась, и яркий свет уличного фонаря ударил в глаза, заставляя зажмуриться. Прикрыв лицо руками, осторожно выбрался наружу и осмотрелся – пустошь, ночь, яркие звезды над головой, ставшие безмолвными свидетелями моего разочарования в людях, которых я считал семьей.

Рядом с каретой стояла невысокого роста женщина лет шестидесяти – серебристого оттенка волосы забраны в тугой пучок, черная униформа монахини и множество морщин, покрывавших лицо подобно бороздам. Она сложила руки на животе и внимательно вслушивалась в наставления отца Дмитрия, которые я предпочел пропустить мимо ушей, надеясь, что женщина введет меня в курс дела позже.

Когда я рассматривал стены пансионата, внутри меня не разрасталась тревога, наоборот – странное чувство единения с этим местом растекалось по венам, проникая под кожу. Мужская рука легла на плечо, но я даже не дрогнул, кажется, уже привыкая к подобному жесту отца Дмитрия. Обернувшись, встретился с ним глазами и впервые за все время улыбнулся – искренне, почти что счастливо, чувствуя, как немеет лицо от эмоций. Мужчина ответил тем же и молча кивнул головой в сторону входа в пансионат. Я быстро схватил из повозки казанок и, прижав к груди, как главное и единственное сокровище, последовал за монахиней, которая уверенно ступала по ночным закоулкам священных мощей.

Улица осталась позади, и взору открылись выкрашенные в сероватый оттенок стены пансионата, нагоняющие тоску, которую я старался отмести тут же, не позволяя этому чувству занозой засесть в сердце. Женщина прошла пару пролетов и остановилась около деревянной двери с железной ручкой. Я встал рядом, продолжая прижимать казанок к груди, не до конца понимая, что от меня требуется. С минуту мы смотрели друг на друга, пока монахиня не сдалась под натиском моей робости и сама не отворила дверь, пропуская внутрь. Сделав пару неуверенных шагов, обернулся и безмолвно спросил у нее, действительно ли это моя комната, на что получил уверенный кивок.

– Отец Дмитрий распорядился оставить эту комнату за тобой. Располагайся, умывайся и укладывайся спать. Подъем через семь часов.

– Спасибо… – тихо произнес я и отвернулся, когда дверь за спиной тихо захлопнулась, издав протяжный скрипучий звук несмазанных петель. В комнате стояла дюжина длинных свечей, воск которых стекал по канделябру и деревянной поверхности стола. Стул располагался поблизости, одноместная кровать была аккуратно застелена. Железное ведро, из которого шел пар, стояло около окна, вероятно, чтобы вода немного остыла. Брусок мыла и полотенце лежали на кровати. Легкий светлый тюль кружился от дуновений ветра, гонимого между щелями в стенах, обрамляя небольшое окно волнами.

Быстро помывшись и скинув грязную одежду, я залез под колючее овчинное одеяло и заворочался, укладываясь поудобнее. Казанок, который собрала мать, поставил на стул, заранее потушив свечи, чтобы наутро не получить по шее за расточительство, как это зачастую бывало в нашей семье.

Как только провалился в дрему, увидел, как мужчина с длинными черными волосами, густой бородой и зелено-голубыми глазами посмотрел на меня не мигая – в его взгляде таилась гордость.

В эту ночь я видел себя сквозь призму времени и обстоятельств, которые ждали, когда их раскроют, словно ящик Пандоры, и выпустят истинное зло наружу, заставляя грешников и отступников содрогаться от одного лишь упоминания человека.

Азарова.