Прими изменения и приготовься

к принятию истины

Не было ни сил, ни слов, ни эмоций, чтобы выразить весь страх, который закрадывался в детскую душу, испепеляя воспоминания: вот мы с мамой идем на рынок за свежим мясом, поскольку не могли содержать скот дома; а вот Андрей принес с рыбалки две крупные щуки и положил на стол перед отцом, велевшим жене разделать улов и приготовить на ужин уху. В этот вечер родитель пребывал в хорошем настроении и каждому из детей купил по петушку на палочке, сделанному из сахара, – любимое лакомство детей из бедствующих семей. Мать радовалась, видя, что муж наконец-то начал оттаивать по отношению к собственным отпрыскам и баловать их, но, как оказалось, то была мимолетная щедрость – на следующее утро отец встал в поганом настроении и даже отвесил Андрею подзатыльник за то, что тот долго собирался, как девчонка на бал. Брат, быстро натягивая рваные сапоги на ноги, пытался сдерживать подступающие слезы, прикусывая нижнюю губу до крови и часто моргая. Никто не видел, как он подавляет свои эмоции, все были заняты делами, но не я. Я стоял напротив в проеме, обхватив маленькими руками дверной косяк, и смотрел на Андрея не мигая, надеясь, что он встретится со мной взглядом и поймет, что я хочу поддержать его, пусть и безмолвствуя. И Бог услышал мои молитвы – брат обернулся, но в его глазах таилась не братская любовь, а злость и ненависть, которую он даже не пытался скрыть. Разочарование, подобно вязкому киселю, растеклось по телу, и, развернувшись, я сбежал в свою комнату, накрылся с головой и уснул, стараясь стереть из памяти это мгновение.

Тогда я еще не догадывался, что задумывал брат, поскольку веровал во все законы Божьи о том, что нужно возлюбить ближнего. Но, видимо, я не заслужил подобной участи.

Отец шел впереди, протаптывая заснеженную тропинку в церковь и что-то несвязно бубня. Я смиренно склонил голову вниз, не то от обиды, не то от того, чтобы скрыться от вьюги, и, спотыкаясь, шел по глубоким следам. Мать положила с собой лишь казанок с хлебом, вяленым мясом, считавшимся деликатесом, и сушеными яблоками из подвала. Она не смотрела на меня, но я знал, что в ней борются несогласие с решением мужа и стыд, который испытывала, отправляя ребенка прочь из дома. Но разве мог я спорить с теми, кто меня породил и наверняка знает, что лучше для детей.

Никто не вышел меня проводить, кроме матери. Андрей ушел куда-то с утра пораньше, сославшись на какие-то дела, сестры еще спали, поэтому мы с отцом одни продолжали идти к церкви, куда путь стал несоизмеримо длинным: то, что раньше преодолевали за несколько минут, теперь же казалось вечностью. Я поднял голову, чтобы рассмотреть священное здание сквозь снежный буран, но ветер хлестнул по лицу, заставляя вновь вжаться в поношенный тулуп. Пытался вспомнить хоть одну молитву и обращение к Богу, чтобы он смог унять боль в душе от предательства родных, но на ум ничего не шло. Задумавшись, не заметил, как отец остановился перед крыльцом церкви и начал креститься с таким остервенением, будто пытался за раз замолить все свои грехи перед Создателем. Родитель, как только закончил молиться, обернулся через плечо и цокнул, явно недовольный тем, что я оказался таким нерасторопным. Я открыл было рот, чтобы возразить отцу, но внезапно дверь, ведущая в церковь, открылась, и на пороге появился мужчина лет семидесяти – белые, словно снег, волосы спадали на плечи, борода, покрытая сединой, гладко причесана, нос с небольшой горбинкой и зелено-голубые глаза, которые на контрасте с внешностью смотрелись нелепо – будто кто-то взял их от другого человека и вставил в тело старца, доживавшего свой век.

– Прошу прощения, а можем ли мы переговорить с отцом Константином? – голос отца был полон холода и власти, но от меня не скрылось, что что-то в нем переменилось – нарастающий страх прокрался в него и медленно принялся заполнять нутро.

– К сожалению, он уехал рано утром по делам, когда прибудет – неизвестно. Но можете все вопросы решать через меня, если вам то будет угодно. – Старец улыбнулся и протянул морщинистую ладонь мужчине: – Отец Дмитрий. А вас?..

– Можно просто Ефим. – Отец ответил на рукопожатие и отошел в сторону.

Старец резко переменился в лице: от дружелюбия не осталось и следа, массивные выбеленные брови сошлись на переносице, глаза сощурились, будто мужчина плохо видел вдаль, а потом расцвел, как первый подснежник, – улыбка теперь напоминала звериный оскал, и я был готов поклясться, что на секунду изменился цвет глаз на кроваво-алый. Я шумно сглотнул и задержал дыхание, когда отец Дмитрий почти что отпихнул ладонь отца и поманил меня к себе. Родитель кинул на меня предостерегающий взгляд, и ничего не оставалось, кроме как шаг за шагом идти навстречу служителю Бога.

– Должно быть, ты Григорий, не так ли? Отец Константин рассказывал перед отъездом про тебя: мальчик, который никогда не может запомнить ни одной молитвы. Дитя, рожденное для великой участи освободителя.

– Здравствуйте, – только и вырвалось у меня из горла писклявым возгласом.

– Воспитание – залог успеха и почитания. Все российские императоры, которые правили и стоят у власти сейчас, знают это, как «Отче наш». Но мне льстит, что в такой глуши родители не забывают заниматься становлением ребенка с раннего возраста, раскрывая его скрытые таланты. – Отец Дмитрий кинул мимолетный взгляд на отца, отчего тот стушевался. – Что же мы стоим, на улице лютует такая непогода. Проходите и будьте гостями в церкви.

Спустя пару минут мы сидели в уютной каморке – на столе стоял самовар, из которого валил пар, небольшая тарелка с мятными пряниками и только что приготовленными плюшками с сахаром. Рядом – три деревянных стула, отчего складывалось впечатление, что нас уже ждали. Отец Дмитрий носился словно молодой, от одного угла в другой, расставляя свечи по периметру и проговаривая молитву – как показалось, для освобождения от нечистых сил, которые следуют по пятам за грешными душами и только и ждут, когда смогут полакомиться ими. Когда комната осветилась слабым пламенем, мужчина присел на свободный стул и принялся разливать кипяток по чашкам, затем распахнул небольшой мешочек, который я не заметил сразу среди угощений, и протянул нам.

– Угощайтесь, сам собирал – зверобой, лаванда, крапива, полынь, чертополох. Поначалу может показаться горьковато и непривычно, но уверяю – лучше вам ничего не удосужится попробовать.

– Спасибо за гостеприимство, но мне бы хотелось узнать, как все-таки можно связаться с отцом Константином. Видите ли…

– Я осведомлен о ваших делах с ним, – мужчина резко ответил отцу, а затем вновь улыбнулся, будто ничего не произошло, – но ведь все вопросы решаются на сытый желудок. Как ты считаешь, Григорий, я прав?

– Да, отец Дмитрий.

– Скушай пряник, дитя, его готовят монахини. Не знаю, как у них получается, но на вкус они слаще любого сахарного петушка.

Я благодарно кивнул и взял с тарелки угощение, надкусил и почувствовал сладковатый привкус мяты и меда, из которого делают основу для пряника. Отец пил чай и не моргая смотрел на отца Дмитрия, не обращающего на него должного внимания и напевающего под нос какую-то песенку:

Некоторое время мы сидели в тишине, а я пытался поразмыслить, какой смысл несет четверостишие. Наконец заговорил отец Дмитрий:

– Я знаю, Ефим, что ты продал собственного ребенка в пансионат в Московской области, который будет выплачивать вам деньги за прислужника и рабочую силу, коей мальчик и будет являться при церковной службе. Поначалу Григорию будет очень тяжело – бессонные ночи из-за клопов, которые таятся в кроватях и выжидают момента, когда смогут полакомиться детской плотью, подъем в шесть утра, утренняя молитва и работа на кухне. Затем обед и занятия до девяти вечера. Опять молитва и ужин. В пансионате не разделяют возраста – равны все, будь тебе шесть или двадцать шесть. Главная заповедь: нет таких страданий, с которыми бы не справился. Господь посылает то, что будет под силу. Но ты забываешься, Ефим, Григорию всего шесть лет, и любое изменение в окружении может сказаться на его детской психике. Этого хочешь для своего ребенка?

Родитель медлил, а затем хрипло произнес заветное слово, которое вбило последний гвоздь в крышку гроба под названием «отцовская любовь».

– Да.

Я сидел не шелохнувшись, слезы начали подступать к глазам, но не позволил дать себе слабину – лишь сильнее вгрызся в пряник.

– Что ж, так тому и быть. Григорий, будь добр, оставь нас на пару минут.

Я молча слез со стула, забрав с собой еще и плюшку, которая засахаренным концом прилипла к пальцам, и вышел из каморки, прикрыв за собой дверь. Меня встретила просторная светлая церковь, потолок и стены были усеяны многочисленными ликами святых – аромат жженых свечей окутывал пространство вокруг, не даруя должного успокоения, о котором так говорили все верующие люди.

Очередная трещина в сердце стала разрастаться и пропускать в нутро желание отомстить за все страдания и боль, которые успел познать за недолгие шесть лет своей жизни. Медленно поедая булку и тщательно прожевывая каждый кусок, я знал, что этот момент рано или поздно настанет.