В восемь вечера, когда Миша вернулся с завода в гостиницу, его позвали к телефону. Звонил главный инженер. Он просил немедленно прийти к нему.

В приемной было много ожидающих, но, как и в прошлый раз, Мишу немедленно пропустили в кабинет.

— Садитесь, Михаил Алексеевич, садитесь, — сказал главный инженер. — Сегодня я вас долго задерживать не буду и, надеюсь, вы меня не задержите. Телеграмму мы получили с вашего завода. Адресована она вам. Прочтите-ка.

Миша развернул телеграмму; она была от директора завода.

«Оформите акт согласно законному требованию комбината. Немедленно возвращайтесь. Сотов».

К столу подошел вошедший следом за Мишей начальник производства.

— Во-от и всем треволнениям конец, — сказал он и с насмешливой улыбкой подал Мише все тот же рекламационный акт. — Никогда не следует перечить людям, которые и старше вас, и знают больше. Когда будете готовы к отъезду, — позвоните. Я распоряжусь перебросить вас самолетом до Хабаровска. Там наш представитель посадит вас на курьерский поезд или в мягкий вагон скорого. Я думаю, что мы расстанемся друзьями.

— Мне бы очень этого хотелось, — сказал Миша.

— Вы в общем не плохой юноша, — мягко заметил главный инженер. — Упрямство у вас есть, это да. Вам следовало сразу же подписать рекламационный акт, а не тянуть до сегодняшнего дня.

— Я и сегодня не собираюсь его подписывать.

Голос Миши прозвучал жестко. Сквозь прищуренные веки голубые глаза его смотрели холодно. Лицо приняло суровое выражение.

В кабинете наступило тягостное молчание. Главный инженер, откинувшись на спинку кресла, тяжелым взглядом смотрел на Мишу. Начальник производства выпрямился.

— Что вы сказали? — переспросил он медленно.

— Я сказал, что не буду подписывать акт. Я считаю его неправильным.

— Вы… вы в своем рассудке?

— Да. Можете не беспокоиться за мой рассудок. — Миша говорил, удивляясь собственной храбрости и новым ноткам, появившимся в голосе. — Я буду поступать так, как подсказывают мне моя совесть и здравый смысл. Конечно, я обязан выполнить приказ директора, но не раньше, чем выясню, почему станки вышли из строя.

— Сказка про белого бычка Ваську? Вы, в конце концов, что же, нас за дурачков считаете? Да понимаете ли вы, наконец, или не хотите понять, что станки непригодны для работы?

— В данный момент они действительно непригодны.

— Стало быть, вы намерены у нас в цехе организовать музей негодной продукции вашего завода? Ясно ли вам, что мы не можем получить новые станки, пока не спишем старые?

— Это я отлично понимаю.

— Так какого же чорта, — багровея закричал начальник производства, — какого же чорта вы морочите голову нам и всему министерству? Сколько времени вы еще намереваетесь околачиваться здесь, занимаясь никому ненужными экспериментами? Чтобы завтра же вас не было на комбинате!

— Не кричите на меня, — сказал Миша, и его спокойствие подействовало на начальника производства как ушат холодной воды. — Вы не смеете кричать на меня. Вы просто не годитесь для руководства производством, и я вам сейчас докажу это. Советские люди так не поступают. Мы честно трудились, создавая «Микроны», и я не позволю, чтобы наш труд оплевывали… хотя бы и опытные производственники. Хорошо! Вы считаете, что наши «Микроны» нужно списать в утиль. А откуда вы собираетесь достать качественные станки? Из Швейцарии? Кроме-то нас в Советском Союзе их больше никто не делает. А?

— Ну, о швейцарских СИП’ах пока еще речь не идет, — хмурясь, но уже немного более примиряющим тоном заметил главный инженер.

— Но речь пойдет о них, и непременно, стоит мне только расписаться в этой бумаге.

Миша указал на рекламационный акт.

— Стало быть, вы отказываетесь выполнить приказ своего директора?

— Нет, не отказываюсь. Но в телеграмме говорится о законных требованиях.

— Кроме законных требований, там говорится также о вашем отъезде. Или вы намерены уехать, не решив вопроса, то есть не выполнив своего задания? А?

Разговор опять заводил Мишу в тупик, но на этот раз он гораздо быстрее выбрался из него.

— Срок моей командировки еще не истек, — сказал он.

— Возвратиться немедленно — это значит выехать сегодня же, — сказал начальник производства.

— Телеграмма адресована на мое имя и вас не касается, когда я выеду. Для вас единственным документом является мое командировочное удостоверение.

Начальник производства хлопнул ладонью по столу и прокричал, становясь перед Мишей:

— Меня поражает, что такого несведущего упрямца послали решать дела завода. Еще раз спрашиваю: намерены ли вы выполнить приказ своего директора или не намерены?

— Мой директор не в курсе дела.

— Ваш директор получил соответствующие указания от министра.

— А министра информировали вы.

— Станки вышли из строя или не вышли?

— Не известно еще, кто их вывел из строя. Я не проверил, насколько точно выполняется инструкция. Вы меня торопите и не даете работать.

— Разве моего заверения и заверения начальника производства вам недостаточно? — спросил главный инженер. — Вы уже познакомились с Крещенко и должны знать, какой это честный человек. Мы доверяем ему.

— Я уважаю и вас, и Крещенко.

— Ну? И что же?

— Я должен убедиться на деле.

— То есть?

— Исследовать автоматы до тех пор, пока не найду, в чем состоит неисправность.

— Я понимаю; любыми способами вы хотите доказать, что в неисправности виноваты только мы, — усмехнулся начальник производства. — Благородная задача! На заводе вас похвалят, вероятно, за это. От кого вы получили такое несоветское наставление? Раньше так поступали представители капиталистических фирм. Но они отстаивали интересы своих хозяев и получали за это дополнительные подачки. А мы с вами, по-моему, граждане одного государства и служим одному общему делу.

— Да, — согласился Миша, — дело-то у нас общее, во подход к нему разный. Именно вы думаете не о всем государстве в целом, а только о своем комбинате.

— Вот как? — усмехнулся опять начальник производства. — Любопытно! А сорванная работа нескольких десятков других предприятий, находящихся в прямой зависимости от работы нашего комбината, это что же, по-вашему, тоже частное дело комбината?

— Чуть пошире, только чуть пошире.

— Объясните мне, бестолковому, что-то я не пойму вас.

— Престиж наших станков, — Миша твердо посмотрел на начальника производства, — означает престиж всего советского станкостроения. Престиж наших станков (я имею в виду автоматы) означает превосходство советской техники перед иностранной. Поймите же, это — наш международный авторитет, наша гордость в глазах тех, кто с любовью относится к советской стране. Разве я не прав? Не прав? Да?

На одно мгновение, — правда, только на одно короткое мгновение, — начальник производства почувствовал превосходство над собой сидевшего против него голубоглазого юноши. Он не выдержал его прямого и осуждающего взгляда. Он вынужден был опустить глаза.

— Что вы намерены делать дальше? — спросил главный инженер.

— Продолжать поиски дефекта.

— До бесконечности?

Миша пожал плечами.

— Послушайте, молодой человек, — голос главного инженера прозвучал по-отечески мягко и наставительно. — Вы слишком молоды. Поверьте мне, я вовсе не хочу вам зла. Ваш завод только что начал освоение координатно-расточных автоматов. Мы получили первую партию. Что ж тут удивительного, что автоматы не соответствуют всем необходимым техническим требованиям? Это же вполне естественно. Я не сомневаюсь, что по мере накопления опыта ваш завод будет изготовлять станки гораздо лучшего качества, чем, скажем, даже швейцарские СИП’ы.

— Вот видите, — заметил Миша, — и опять мы расходимся с вами по самым основным пунктам.

— То есть?

— Я считаю, что мы уже превзошли швейцарцев, а вы еще только в будущем обещаете нам успехи. Нет, товарищи, — поднимаясь с места, закончил Миша, — так нам действительно не договориться. Поэтому прошу вас разрешить мне продолжать работу над автоматами. Никаких актов я, конечно, подписывать не буду.

Взглянув на главного инженера, Миша удивился. Тот смотрел на него с явным сочувствием и даже одобрением.

— Продолжайте, Карпов, — сказал он и, положив ладонь на рекламационный акт, добавил: — А ты, Анатолий Иванович, как лицо, ответственное за организацию разбора рекламационного дела, позаботься о том, чтобы никаких помех товарищу Карпову не было.