– Я кажусь вам монстром? Конечно, да! – вызывающе начала медсестра, в которой я не без труда узнала старшую дочь Иволгина – Яну.

Я оторопело вглядывалась в ее лицо, пытаясь понять, не почудилось ли мне. Так вот почему Егор утверждал, что Далис существует. Он оказался чертовски прав. Какое-то время я находилась под сильным впечатлением, невольно искала признаки проведенного обряда, которые могли остаться на ее теле, и не сразу сообразила, что передо мной сидит убийца папы. Я поймала настороженный взгляд Егора, он уже отпустил руку Далис, но, похоже, опасался за мою психологическую устойчивость. Наверняка решил, что я брошусь ее душить. Признаюсь честно, я была в таком шоке, что угрозы от меня сейчас не было никакой. Я ночи не спала, представляя себе писательского монстра, ненавидела его, а сейчас сидела, сложив похолодевшие от ужаса и растерянности руки на коленях, и не могла пошевелиться. Монстр? Она была намного хуже! От той милой темноволосой девчушки, которую я видела на семейном снимке в музее писателя, мало что осталось, несмотря на то что внешне она немного изменилась. Роскошные темные волосы потускнели и приобрели пепельный оттенок, будто покрылись слоем пыли, а черты лица стали жестче. Казалось, передо мной сидит совершенно другой человек.

А когда Далис продолжила говорить, я поняла почему.

– Как бы вы отомстили человеку, который убил вашу маму? – Пренебрежительный тон испарился, и в ее голосе осталась одна жесткость. – Это сделал мой отец. Вот так, – щелкнула она пальцами. – Просто отказал ей в возможности выздороветь. Пожалел денег, – она хищно оскалилась, – как всегда. Вы знаете, что такое мама? Пока она жива, мы остаемся детьми. А он в один миг взял и лишил меня детства. Я не могла ему этого простить. Только не маму…

Чувство ненависти, бушевавшее в моем теле, начало затихать. Я понимала ее. Не хотела… но понимала.

– Папа ушел, когда мне не было и года. Повелся на эту размалеванную сучку Ирку. А мы с мамой остались в маленькой комнатушке, в гнилом бараке на окраине Егорьевска. Мама на двух работах горбатилась, чтобы свести концы с концами. Они поженились, когда она только школу окончила. Папа сказал, что всегда будет заботиться о ней, а когда бросил, сами понимаете, ей пришлось работать на самых тяжелых и низкооплачиваемых работах. Мужчинам нельзя верить, – зло усмехнулась она, глядя мне в глаза. – А потом мама заболела. Я знала, она не хочет, чтобы мы увидели ее слабость. Мне было всего пятнадцать, и на работу меня не брали. Помогла соседка, устроила мыть полы в больничку.

– Бурякова? – Мой голос едва смог прорваться через пересохшее горло.

– Тетя Клава? Да. – Яна улыбнулась, и черты ее лица на миг расслабились. – Она помогала ухаживать за мамой, научила меня делать уколы. Но заработанных мной денег не хватало, и я поехала к нему… – По ее лицу пробежала судорога, перекосив рот.

Я смотрела на Далис, словно искала в жестких, заострившихся чертах ее лица ту милую девчонку, которую видела на старом снимке в музее ее отца, но видела лишь отчаяние и злобу. Даже моя боль и ненависть не были такими неистовыми.

– Так Бурякова знала, что ты жива? – не удержалась я от вопроса, сложив в голове два и два.

– Именно она натолкнула меня на мысль о двойнике Иволгина.

– Она знала об убийствах? – Ненависть пламенем взметнулась внутри, сбивая дыхание. Мне стоило большого труда успокоиться.

Егор положил свою ладонь на мою и посмотрел в глаза. Губы мои задрожали, тело напряглось, но я сдержалась от дальнейших обвинений.

– Вы ничего не докажете, – с вызовом бросила Яна. – Не трогайте ее. Она всю войну прошла, раненых с поля боя выносила, а потом за психами ухаживала. В чем бы она ни была виновата, она все с лихвой отработала. Да и не знала она, – растеряв боевой дух, сникла Яна.

– Я и не собиралась. – Меня задел намек, что я могу привлечь к ответственности пожилую женщину.

– Через год маме стало совсем плохо. Из больницы ее выписали домой, сказали, что лучше пусть помрет в родных стенах, чем в казенной палате. Я собралась и поехала в поселок, где жил папа. Стоя на коленях, умоляла его дать мне денег, чтобы я могла отвезти ее в Москву… – Яна снова замолчала, ее лицо застыло с пугающей, гротескной улыбкой на губах. И без пояснений было понятно, что денег отец не дал.

Мы с Егором переглянулись. Похоже, Яну стали не на шутку тяготить воспоминания. Но данное нам слово – день свободы в обмен на рассказ о случившемся – сдерживало ее.

И все же мне казалось, что Егор поступает неосмотрительно – за эти сутки она может запросто скрыться, но я приняла правила его игры еще в начале нашего расследования и не считала нужным менять их сейчас. Мне и самой хотелось наконец узнать, что испытывает человек, загнанный в угол. Способный на то, что не укладывалось в голове. Ведь совершенное ею преступление было из ряда вон… Ненормальный, психопат, нечеловек – все эти эпитеты звучали в адрес убийцы от разных свидетелей и участников дела об убийстве семьи Иволгиных, и вот она сидит напротив и кажется вполне вменяемой, даже местами человечной.

Но я ошиблась. Когда от рассказа о тяжелой жизни с мамой Яна перешла к переезду в дом отца, моя жалость испарилась, и грудь снова сдавили тиски ужаса и непонимания.

– А потом я поселилась в доме его новой семьи. Знаете, почему слово «мачеха» кажется таким отвратительным, даже неприличным? Потому что по-другому нельзя назвать ненависть одной женщины к другой. Да, наверное, вы возразите мне, скажете, что знали много неродных матерей, которые были лучше родных. Не знаю, мне так не повезло. Я стирала, готовила, драила их огромный дом, чтобы заслужить хоть толику того тепла, которое она дарила своим детям. Я была готова довольствоваться малым, но даже этого у нее для меня не оставалось. Вечно недовольная стерва! – со злостью выплюнула Яна и опустила глаза. – Знаете, что меня грело и поддерживало все это время? До совершеннолетия оставалось всего два года, и тогда я могла уйти из этого опостылевшего дома и начать свою собственную историю. Но однажды я подслушала разговор моей разлюбезной мачехи с главврачом психушки, где я мыла полы, и поняла – она меня никогда не отпустит!

– Она пыталась представить тебя невменяемой? – разрезал тишину голос Егора. Я настолько не ожидала его услышать, что вздрогнула.

– Да. У отца были проблемы с головой. Вроде как перенесенный в молодости менингит. Но дело было не в нем, а в непомерной жадности моей мачехи. Она решила подкупить главврача, чтобы тот дал заключение о его невменяемости, а потом оформить над ним опеку, а заодно и надо мной. Дурачок-муж, которому продолжали поступать неплохие деньги от тиражей его романов, и бесплатная прислуга, которая так истово заботится о чистоте в ее «грязной» семейке. Дура Ада крутила с мужиками точно так же, как и ее мамаша. Все искала богатого, чтобы было на кого ножки свесить после свадьбы. Двойняшки вечно ходили с недовольными лицами, будто им лопату дерьма под нос сунули. То им суп пересолен, то пятно на платье не отошло. А еще папаша, – нервно хохотнула она. – Все хотел идеального человека создать. Идиот! Вот когда я часами сидела в его душном флигеле и записывала под диктовку странные, безумные теории, мне и пришла в голову мысль об обряде. Только я никак не могла сообразить, как самой выйти сухой из всей этой истории. Мне было почти восемнадцать, и под пулю я не рвалась. Васька-дурень помог. Как-то позвал меня в свой сарай и показал располовиненных и сложенных между собой лягушек и змей. Новый вид, говорит, вывел. Покажу дяде Владлену, он меня похвалит. Это он отца моего так называл. Тот и ему остатки мозгов пудрил своими дикими теориями. Кто бы мог подумать, что мне будет суждено воплотить их в жизнь? Ирония судьбы.

– У меня вопрос. Если ты придумала такой сложный план, почему отца топором зарубила? – снова вклинился в ее монолог Москвин. – Могла бы стукнуть его по темечку и закопать в лесу, никто бы не нашел. Все бы подумали, что убийства совершил полоумный писатель и скрылся.

– Да, – язвительно улыбнулась Яна. – Хорошая была бы идея, если бы… В последний месяц перед смертью отец начал впадать в крайности. То пребывал в совершенном отупении и, теряя связь с реальностью, целыми днями пялился в стену. То, напротив, был лихорадочно весел, вспоминал дела давно минувшей юности. Не знаю, правда или нет, но он упоминал какую-то Лидочку. То ли он ее утопил, то ли задушил. Но мне кажется, что такой человек, как отец, не мог бы решиться на убийство. Знаете, для этого нужно волю иметь, а он только мог себя жалеть.

– Все равно не понимаю, забрала бы паспорт и уехала бы в город. Ты же не рабыня, – возмутилась я. Достала своими откровениями бывалого убийцы. Строит из себя романтика с большой дороги.

– Вот, – неожиданно бойко ткнула она в мою сторону пальцем. – И я поначалу так думала. Но папашка вдруг впал в раскаяние. Узнал, что его лярва-жена изменяет ему.

– А ты, конечно, помогла. Сама его денежки решила найти? – Я не смогла сдержаться от замечания, но, поймав на себе осуждающий взгляд Егора, стиснула зубы и откинулась обратно на спинку стула.

– Не смажешь – не поедет, – осклабилась Яна. – А денежки его я заработала, в отличие от Иринки. Но ты права, поначалу я паспорт искала. Папашка спрятал его, чтобы я не удрала. В тот день я уговорила его прогуляться в лесочке за воротами. До этого он отказывался, а тут с первого раза согласился. Ну, думаю, судьба. Кто же знал, что он каяться начнет. – Улыбочка сползла с ее губ, и уголки их снова опустились вниз. – Разжалобить решил, прощения за маму просил. Просто я не выдержала, схватила торчащий в колоде топор и со всего маху саданула его, чтоб заткнулся, чтобы имя мамы не марал своим поганым ртом.

– А потом вернулась в дом через подвал во флигеле? – уточнил Егор и добавил: – Это же ты закрыла люк?

Губы Яны растянулись в гнусной улыбке.

– Какой люк? – захлопала она глазками.

Я смотрела на нее и не понимала, зачем она так себя ведет? Если решилась на этот рассказ, неужели не должна хотя бы немного раскаяться в содеянном? Но ее улыбочки, высокомерие, дурацкие издевки… Их природа была мне непонятна, и вместо жалости, которую я по наивности начала испытывать к ней в начале разговора, я хотела теперь одного – позвонить в милицию.

– Знаете, что предназначение – это не личный выбор каждого, а то, что он может сделать в конкретных обстоятельствах. Просто меня загнали за красные флажки, и теперь я – ангел смерти!

– Ну ладно отец, его ты винила в смерти матери. А что, сестер жалко не было? Сидишь тут, оправдываешься. Бедная, мол, я, несчастная, никто меня не любил. У меня тоже мама рано умерла, я же не стала убийцей, – огрызнулась я.

– Уела, – язвительно протянула Яна. – Рассуждаешь как Христос. Почему-то люди думают, что детей надо учить добру, состраданию, а то, что ребенка нужно учить любить, никто не задумывается. Дети, они как зеркало – отвечают тем, что в них самих отразилось.

– Отец… – Голос Егора стал совсем тихим, он помедлил, прежде чем спросить: – Он трогал тебя?

Яна сощурила глаза и отвернулась к окну, пытаясь замаскировать под маской безразличия нервную ухмылку, которая так и дергала уголки ее губ.

– Наверное, сейчас мне нужно ответить «да», чтобы мой драматический образ стал еще более трагическим. – Она повернулась к нам и на этот раз в качестве собеседника выбрала не меня, а Егора, уперев в него свой тяжелый, немигающий взгляд. – Для отца сексуальное равнялось неизведанному. Он все время пытался вложить в это действие смысл, которого в нем никогда не было. Он и на Ирине женился только потому, что она была, как бы это помягче сказать, необузданная в постели. Ему казалось, Ирина другая, а потом она начала, как и все, требовать у него денег. А вы, наверное, имели в виду картину в его кабинете? На ней изображена не я. Хотя позировала я. Когда у меня созрел план, я должна была оставить как можно больше письменных и визуальных свидетельств особенностей своей внешности. Например, шрам на плече или родимое пятно. Отец никогда не горел желанием завести потомство, поэтому двойняшками, как и мной, не занимался, тем более приемной дочерью. Он не знал, что и шрам, и родинка принадлежали Аде.

– Так вот почему тебя так легко опознали! – ахнула я.

– Шрам, родинка и любимое платье – этого хватило для того, чтобы тело Ады стало моим. Убить мачеху не составило труда, мне даже понравилось. Видели бы вы ее лицо, когда на пороге комнаты вместо ее полюбовничка появилась я. Она была так уверена в себе, что даже попыталась мне нахамить, как обычно. Но она получила свое. И ее полюбовничек тоже. – Она перевела взгляд на меня и выдержала театральную паузу, наслаждаясь гримасой ненависти на моем лице. Я не отводила от нее глаз, решив, что выдержу все. Кулаки мои были сжаты, и ногти до боли врезались в кожу ладоней, но я не чувствовала боли, только ярость.

– Я забрала его рубашку, – не спеша продолжила она. – Знала, что пригодится.

– Он был ни в чем не виноват, – процедила я сквозь сжатые зубы.

– Ой ли? Так-то это называется прелюбодеянием. Она была чужой женой. Я понимаю тебя, подруга, но на войне без жертв не бывает. Добро пожаловать в мой мир! – желчно ощерилась Яна. – Что сидишь тут, морду кривишь? Твой отец не был божьим одуванчиком. Не забывай, он помогал мне. За шкуру свою боялся, – с самодовольной ухмылкой проговорила она, словно нарочно провоцируя меня.

В тот момент ярость просто застлала мне глаза, и, рыча от бессильной ярости, я рванулась с места и, нависнув над столом, схватила ее за волосы. Егор бросился ко мне и начал выкручивать мне руки, заставляя сесть на место под громкий отвратительный хохот Яны. Все головы посетителей были повернуты к нам и в жадном ожидании таращились и улыбались. Буфетчица легко для своей комплекции выскочила из-за стойки и, переваливаясь из стороны в сторону, быстро подошла к нашему столику.

– А ну, прекратили! – рыкнула она, замахнувшись на нас с Егором тряпкой. – Либо выметайтесь на улицу!

Я оторопело уставилась на нее, не понимая, что вообще происходит. Егор наконец отцепил мои руки от волос Яны и стал заверять тетку, что такого больше не повторится. И только Яна хохотала над нами, собирая со стола пальцами растекшееся мороженое и облизывая их с неменьшим вызовом.

– Спасибо. – Она вдруг мягко дотронулась до руки Егора и мило улыбнулась ему, когда мы снова остались одни.

Я задохнулась от омерзения. Мне пришлось отвернуться, чтобы снова не вцепиться в ее патлы. Что она за человек – мне же не показалось, она заигрывала с ним!

– Понимаю, – кивнула Яна. – Думаешь: и как ее земля носит. Вот и я каждый раз задаюсь тем же вопросом. На самом деле в большинстве своем люди одинаковые: жрут, гадят, плодятся и гребут, гребут, гребут… – Она вдруг задумалась, и от ее недавней веселости не осталось и следа. – Знаете, сколько дерьма в человеке? – в пустоту произнесла она и добавила: – Ладно, все это лирика, как говаривал мой папашка. Вы же хотите узнать, как я создала Далис? Сначала это был лишь способ выжить. Но потом превратилось в нечто большее. Все в этом деле словно благоволило мне. Будто сама судьба давала мне шанс начать с нуля. Сначала Ирина. Она даже не пикнула, а ведь достаточно было одного ее крика… Потом ее дочурки. – Губы Яны снова поползли вверх. – Знаете, как я их заманила? Сказала, что нашла папины деньги. Они для вида покобенились, но потом как миленькие пошли со мной в подвал. Мне нужно было их удержать, чтобы напоить таблетками. Пришлось показать отцовские деньги. Вы бы видели их лица. Цирк! Я сказала, что знаю еще один тайник, и взяла с них слово никому не говорить, а еще предложила смазать удачное начало нашей авантюры. У лекарства горьковатый вкус, поэтому мне пришлось добавить его в лимонад. Повозилась я с ним. Не так просто сделать пойло, которое скрыло бы посторонние привкусы. – Она облизала пересохшие губы, и взгляд ее снова стал рассеянным. – У нас в больнице псих один ночью откинулся. Медсестры не было, отпросилась – никто же не знал, что психу окочуриться приспичит. Ну вот, патологоанатом меня и попросил подсобить. Мне было не страшно, наоборот, интересно. Хотелось подсмотреть, как устроен человек, где у него душа хранится. А оказалось, что нет ее, одно дерьмо и кровища. Поэтому разделывать сестренок было несложно, я точно знала, что увижу. А еще этот вонючий, склизкий жир. – Она наморщила нос, словно и сейчас чувствовала ту вонь, о которой рассказывала нам. – Его в человеческом теле, казалось, еще больше, чем крови. У меня ножовка ходуном ходила в руке, срывалась и выскальзывала. Я вымазалась им до локтей. Мне казалось, что в этой вони я провела целый год. Мерзкий, нескончаемый год. Но, как оказалось, управилась я быстро. Оставалось развезти все по заранее заготовленным местам.

– Велосипед? – уточнил Егор.

– Велосипед, – подтвердила Яна. – Часов пять развозила, пока петухи кричать не начали. – Останки для четвертой жертвы я оставила на будущее. Торопиться с ними не было смысла, их должны были найти как можно позже. А подготовленный заранее знак воздуха и твой отец, – она посмотрела на меня, – должны были поставить жирную точку в этом деле.

Яна будто ждала, что я снова наброшусь на нее. Хотела насладиться нашей с Егором ненавистью и злостью. Я только сейчас почувствовала, как она хочет боли, как жаждет наказания. Насколько же то, что она сделала, ужасно, что не дает ей возможности жить и дышать. Она же за этим и рассказывает нам свою жуткую историю, не бежит, а продолжает ломать комедию, хотя самой далеко не до смеха. Я наконец поняла, почему так расслаблен Егор. Он знает, что ей некуда бежать. Ведь бежит она от себя…

– Вопросы? Нет? Тогда я пойду. День на воле с чистой совестью – это щедрый подарок. – Она поднялась под нашими пристальными взглядами и, помахав нам на прощание, направилась по проходу к двери.

Мы с Егором еще долго молчали. Будто это нас только что выпотрошили…