Ничто не кончается: жизнь продолжается. Все продолжается. Сейчас ноябрь, прошло уже четырнадцать месяцев с тех пор, как Пиннеберга уволили из «Манделя». Холодный, темный, промозглый ноябрь. Хорошо, если крыша не течет. Их крыша цела, и это заслуга Пиннеберга – месяц назад он хорошо ее просмолил.
Сейчас он проснулся. Светящийся циферблат будильника показывает без четверти пять. Пиннеберг прислушивается к ноябрьскому дождю, барабанящему по крыше. «Не протекает, – думает он. – Хорошо получилось. По крайней мере, дождь нам не страшен».
Он собирается перевернуться на другой бок и заснуть снова, но тут вспоминает: его разбудил какой-то звук. Скрипнула калитка. Значит, сейчас постучит Кримна! Пиннеберг осторожно касается руки Ягненка – она спит на узкой железной кровати рядом – и пытается осторожно ее разбудить. Но она все равно вздрагивает:
– Что случилось?
Ягненок уже не просыпается с той беззаботной радостью, как раньше. Если ее разбудили не вовремя – значит, случилось что-то плохое. В темноте Пиннеберг слышит ее учащенное дыхание.
– Что случилось?
– Тише! – шепчет он. – А то Малыш проснется. Еще нет пяти.
– Ну так что? – спрашивает Ягненок уже с легким раздражением.
– Кримна пришел, – шепчет Пиннеберг. – Может, мне все-таки пойти с ним?
– Нет, нет, нет! – горячо возражает она. – Это решено, слышишь? Нет! Только не воровство, я этого не хочу!
– Но… – пытается возразить он.
Снаружи раздается стук.
– Пиннеберг! – зовет голос. – Идешь с нами, друг?
Пиннеберг вскакивает, на мгновение замирает в нерешительности.
– Ну?.. – шепчет он и прислушивается.
Но Ягненок молчит.
– Пиннеберг! Эй, соня! – кричит тот снаружи.
В темноте Пиннеберг пробирается к веранде. Сквозь стекла он видит темный силуэт.
– Ну наконец-то! Идешь или нет?
– Я… – кричит Пиннеберг в дверь, – я бы пошел… но жена… Ты же знаешь, эти женщины…
– Значит, нет! – орет Кримна. – Ладно! Пойдем без тебя!
Пиннеберг смотрит ему вслед. На фоне чуть более светлого неба видна грузная фигура Кримны. Потом снова скрипит калитка, и ночь поглощает его.
Пиннеберг вздыхает. Стоять на терассе в одной рубашке не лучшая идея – он озяб. Но он застывает, уставившись в темноту. Из комнаты его зовет Малыш:
– Пап-пап! Мам-мам!
Пиннеберг тихо возвращается.
– Малыш, нужно спать, – говорит он. – Еще очень рано, Малыш, поспи еще немного.
Ребенок глубоко вздыхает, и Пиннеберг слышит, как тот укладывается поудобнее.
– Ку-ку… – шепчет Малыш. – Ку-ку…
Пиннеберг нащупывает в темноте куклу – Малыш не может заснуть, не сжимая ее в руке. Находит.
– Вот, Малыш, твоя кукла. Держи крепко. А теперь засыпай, мой хороший.
Малыш издает довольный звук – он такой счастливый, вот-вот уснет.
Пиннеберг тоже ложится, стараясь не задеть Ягненка – он холодный, не хочет ненароком ее потревожить.
Но заснуть уже не получается. Да и не стоит – скоро вставать. Он размышляет о разном. Сердится ли Кримна, что Пиннеберг не пошел с ним «за дровами», и может ли он навредить им в поселке? Где взять деньги на уголь, раз дров не будет? Сегодня надо ехать в Берлин – сегодня выдают пособие по безработице. Еще нужно зайти к Путбрезе, отдать ему шесть марок. Путбрезе эти деньги не нужны, он все равно их пропьет, – просто невыносимо, что люди так легкомысленно тратят то, что другим жизненно необходимо. Еще надо отдать Хейльбутту десять марок за аренду – и вот, пособие уже кончилось. Откуда взять деньги на еду и отопление на следующую неделю – одному богу известно. Да и он, наверное, не знает…
Так и идет неделя за неделей, месяц за месяцем… Самое ужасное – что это никогда не кончится. Разве Пиннеберг думал, что все закончится? Нет, хуже всего то, что это продолжается. Без конца…
Постепенно он согревается и начинает дремать. Вот бы еще немного поспать – сон всегда полезен. Но тут же звонит будильник: уже семь часов. Пиннеберг сразу просыпается, Малыш тоже уже кричит:
– Тик-так! Тик-так! Тик-так!
Не умолкает, пока будильник не выключают. Ягненок спит.
Пиннеберг зажигает керосиновую лампу с синим абажуром – день начинается, и в первые полчаса нужно успеть многое. Он мечется туда-сюда, уже в брюках, Малыш требует «ка-ка». Папочка приносит ему «ка-ка» – коробку из-под сигарет, полную старых игральных карт, – его любимая игрушка. В маленькой печурке, а теперь и в плите уже горит огонь. Он бежит за водой к колонке в саду, умывается, ставит кофе, режет хлеб, мажет его маслом – Ягненок все еще спит.
Вспоминает ли Пиннеберг сейчас тот фильм, который видел когда-то давным-давно? Ведь там тоже жена мирно лежала в постели, спала румяная и блаженная, пока муж суетился, хлопотал… Но Ягненок не румяная и не блаженная, Ягненок должна работать весь день – Ягненок бледная и усталая, Ягненок еле-еле сводит концы с концами. Все совсем не так, как в фильме.
Пиннеберг одевает Малыша и говорит в сторону кровати:
– Тебе пора, Ягненок.
– Да, – покорно отвечает она и медленно начинает одеваться. – Что сказал Кримна?
– Да ничего. Разозлился.
– Пусть злится. Нам это не нужно.
– Знаешь, – осторожно говорит Пиннеберг, – может, ничего страшного не случится. Они ходят за дровами по шесть-восемь человек – ни один лесник не сунется.
– Не важно, – твердо заявляет Ягненок. – Нам это не нужно, и все.
– А где взять деньги на уголь?
– Сегодня я снова весь день буду штопать чулки у Кремеров – это три марки. А завтра, может, пойду штопать белье у Рехлинов – еще три. На следующей неделе у меня уже три дня заняты. Ну вот, совсем неплохо получается…
Комната словно светлеет от ее слов, и от Ягненка веет свежестью.
– Это же такая тяжелая работа, – говорит он. – Девять часов штопать чулки за такие гроши!
– И еду считай, – добавляет она. – У Кремеров меня хорошо кормят. Я вам еще и ужин принесу.
– Ты должна есть сама, – говорит он.
– Меня и так хорошо кормят, – повторяет Ягненок.
Уже совсем рассвело, взошло солнце. Он гасит лампу, они наконец садятся за кофе. Малыш пересаживается с колен отца на колени матери, пьет молоко, ест хлеб, его глаза горят от радости – наступил новый день!
– Если поедешь сегодня в город, – говорит Ягненок, – купи четверть фунта хорошего масла для него. Маргарин – не очень полезно, зубы будут плохо резаться.
– Но сегодня же надо отдать Путбрезе шесть марок.
– Обязательно. Только не забудь.
– И Хейльбутту десять марок за аренду. Послезавтра первое число.
– Верно, – говорит Ягненок.
– И пособие уже кончилось. Остались только деньги на проезд.
– Я дам тебе пять марок, – говорит она. – Сегодня же получу три. Купишь масло, а потом поищи на Александерплац бананы по пять пфеннигов. Здесь эти жулики берут по пятнадцать. Кто это может себе позволить!
– Хорошо, – говорит он. – Только смотри не опоздай, чтобы Малыш не оставался один слишком долго.
– Постараюсь. Может, вернусь к половине шестого. Ты ведь уедешь в час?
– Да, – говорит он. – В два я уже должен быть на бирже труда.
– Ладно, мы справимся, – говорит она. – Конечно, нехорошо, что Малыш остается один так долго. Но пока все обходилось…
– Пока не случилось беды.
– Не надо так говорить, – говорит она. – Почему с нами должно случиться что-то плохое? Теперь, когда я зарабатываю починкой и штопкой, нам даже не так уж плохо живется.
– Да, – неуверенно говорит он. – Да, конечно.
– О, милый! – восклицает она. – Все еще изменится. Мы ведь держимся. Будет и лучше.
– Я женился на тебе не для того, чтобы ты меня кормила, – упрямо говорит он.
– Я? Кормлю тебя? – отвечает она. – На мои три марки? Какая чушь!
Помолчав, добавляет:
– Слушай, милый, ты мог бы мне помочь? Не очень-то приятная просьба, но для меня это было бы важно…
– Да? – оживляется он. – Все что угодно!
– Три недели назад я штопала у Руша на Садовой улице. Два дня – шесть марок. Деньги до сих пор не отдал.
– Мне сходить к нему?
– Да, – говорит она. – Но только без скандала, обещай.
– Конечно, – говорит он. – Мне он и так отдаст.
– Хорошо, – говорит она. – Тогда у меня будет одной проблемой меньше. А теперь мне пора. Пока, мой мальчик. Пока, мой Малыш.
– Пока, моя девочка, – говорит он. – Только не надрывайся слишком сильно. Лишние две пары чулок погоды не сделают. Помаши маме, Малыш!
– Пока, пока, мой маленький Малыш! – говорит Ягненок. – А сегодня вечером мы обязательно придумаем, что посадим в нашем саду весной. Нам нужно много овощей! Подумай об этом.
– Ты самая лучшая, – говорит он. – Самая-самая. Ладно, подумаю об этом. Пока, жена.
– Пока, муж.
Он держит ребенка на руках, и они смотрят, как Ягненок идет по садовой дорожке. Они смеются, машут руками, потом скрипит калитка, Ягненок скрывается между участками. Когда она скрывается за домиками, тогда Малыш кричит:
– Мам-мам!
– Мам-мам скоро вернется, – утешает отец.
Но вот ее уже не видно, и они заходят в дом.
Пиннеберг посадил Малыша на пол и дал ему газету, а сам принялся убирать комнату. Газета была слишком большой для такого малыша, и ему понадобилось время, чтобы развернуть ее. Комната была крошечной – три на три метра, в ней стояли только кровать, два стула, стол и туалетный столик. Больше ничего.
Малыш обнаружил картинки внутри газеты и радостно закричал: «Би!», а потом восторженно: «Эй-эй!» Пиннеберг подтвердил его находку:
– Это картинки, Малыш.
Всех мужчин Малыш называл «Пап-пап», женщин – «Мам-мам». Он сегодня был очень весел, а в газете нашлось много картинок, которые его радовали.
Пиннеберг вывесил постельное белье проветриться, прибрался в комнате, затем перешел на кухню. Кухня была размером с носовой платок – три метра в длину и полтора в ширину. Плита – самая маленькая в мире, с одной конфоркой. Она была главной головной болью Ягненка. Здесь Пиннеберг тоже прибрался, помыл посуду – это он делал с удовольствием, подметал и мыл пол без проблем. Но вот что ему не нравилось – так это чистить картошку и скоблить морковь для обеда.
Вскоре он закончил все дела. Ненадолго вышел в сад, осмотрел участок. Как ни мал был садовый домик с крошечной стеклянной верандой, земля казалась огромной – почти тысяча квадратных метров. Но участок был в плачевном состоянии: с тех пор как Хейльбутт унаследовал его, за ним никто не ухаживал, а прошло уже три года. Может, еще можно спасти клубнику, но придется перекапывать все – кругом сорняки, пырей и чертополох.
После утреннего дождя небо прояснилось, было свежо, и Малышу пойдет на пользу прогулка. Пиннеберг вернулся внутрь.
– Ну, Малыш, поедем гулять, – сказал он, надевая на мальчика шерстяной джемпер и серые гетры. Потом водрузил ему на голову белую лохматую шапочку.
Малыш радостно закричал: «Ка-ка! Ка-ка!» – и отец дал ему коробку с картами. Малыш должен был держать что-то в руках во время каждой прогулки. На веранде стояла маленькая коляска – еще летом они сменили ее на прежнюю легкую коляску.
– Садись, Малыш, – сказал Пиннеберг, и Малыш забрался внутрь.
Они медленно тронулись в путь. Пиннеберг выбрал необычный маршрут – сегодня ему не хотелось проходить мимо домика Кримны, чтобы не нарваться на скандал. В своем нынешнем унылом состоянии он предпочел бы обойтись без ссор, но они случались сами собой.
Сейчас, зимой, в этом огромном поселке из трех тысяч участков оставалось от силы пятьдесят жителей. Все, кто мог раздобыть деньги на комнату или перебраться к родственникам, бежали в город от холода, грязи и одиночества.
Оставшиеся – самые бедные, стойкие и отчаянные – чувствовали себя чем-то вроде общины. Но проблема была в том, что они вовсе не были едины: одни были коммунистами, другие – нацистами, и потому вечно ссорились и дрались.
Пиннеберг до сих пор не определился ни с теми, ни с другими. Он надеялся проскользнуть между ними незамеченным, но порой это оказывалось сложнее всего.
В некоторых домиках усердно пилили и рубили дрова – это были коммунисты, ходившие с Кримной в ночной рейд. Они торопились расколоть дрова, чтобы лесник, который может прийти с проверкой, ничего не нашел. Когда Пиннеберг вежливо здоровался, они отвечали «Здорово» – сухо или ворчливо, но без особой дружелюбности. Наверняка злились на него. Пиннеберг забеспокоился.
Наконец они вышли на настоящую улицу – длинную, мощеную, со множеством небольших домиков. Пиннеберг отстегнул ремешок коляски и сказал:
– Вылезай, Малыш! Вылезай!
Малыш посмотрел на отца, и в его голубых глазах сверкнул озорной огонек.
– Вылезай, – повторил Пиннеберг. – Сам толкай свою коляску.
Малыш уставился на отца, высунул одну ногу, улыбнулся и засунул ее обратно.
– Вылезай, Малыш! – настаивал Пиннеберг.
Малыш откинулся назад, будто собираясь спать.
– Ладно, – сказал Пиннеберг. – Тогда Пап-пап пойдет один.
Малыш прищурился, но не пошевелился.
Пиннеберг медленно пошел вперед, оставив коляску с ребенком позади. Прошел десять шагов, двадцать – ничего. Сделал еще десять – и тут Малыш громко крикнул:
– Пап-пап! Пап-пап!
Пиннеберг обернулся: Малыш вылез из коляски, но не спешил догонять отца. Он держал ремешок и требовал, чтобы его пристегнули обратно.
Пиннеберг вернулся и сделал, как тот хотел. Теперь, когда порядок был восстановлен и Малыш был доволен, он некоторое время толкал коляску рядом с отцом.
Вскоре они вышли к мосту, под которым через луг стремительно бежал довольно широкий ручей. Перед мостом и за ним можно было спуститься по откосу к воде.
Пиннеберг оставил коляску наверху, взял Малыша за руку, и они спустились к ручью. После дождя воды было много, она была мутноватой и бурлила, покрываясь пеной.
Держа Малыша за руку, Пиннеберг подошел к самому краю, и они молча смотрели на бегущую воду.
– Это вода, Малыш, – наконец сказал Пиннеберг. – Хорошая, чистая вода.
Малыш тихо и одобрительно ахнул. Пиннеберг повторил эти слова несколько раз, и каждый раз Малыш был рад, что отец снова говорит ему об этом.
Но потом Пиннебергу стало неловко, что он стоит над ребенком и поучает его. Он присел на корточки и снова сказал:
– Это хорошая, чистая вода, Малыш.
Увидев, что отец присел, Малыш решил, что так надо, и тоже опустился на корточки. Так они сидели некоторое время, глядя на воду.
Потом пошли дальше. Малышу надоело толкать коляску, и он пошел сам. Сначала он топал рядом с отцом, а потом разные вещи стали привлекать его внимание, с ними нужно было познакомиться поближе – куры, сверкающая витрина или чугунный люк, выделявшийся среди брусчатки.
Пиннеберг подождал, потом медленно пошел вперед, снова остановился и позвал Малыша. Тот радостно пробежал десяток шагов, засмеялся, развернулся и побежал обратно к люку.
Так повторялось несколько раз, пока отец не ушел слишком далеко – во всяком случае, так показалось Малышу. Он закричал ему вслед, но Пиннеберг шел дальше.
Малыш стоял, переминаясь с ноги на ногу, очень взволнованный. Потом схватился за край шапочки и одним движением натянул ее себе на лицо, так, что ничего не видел. Он громко закричал:
– Пап-пап!
Пиннеберг обернулся. Его сын стоял посреди улицы, с шапкой, закрывающей все лицо, неуверенно переступая и вот-вот готовый упасть. Пиннеберг бросился назад, сердце его бешено заколотилось. Он думал: «Полтора года, и он уже сам догадался. Прячется, чтобы я его нашел».
Он снял шапку с лица Малыша, и Малыш сиял от счастья.
– Ну и проказник ты, Малыш, ну и проказник!
Пиннеберг повторял это снова и снова, и вдруг на глазах у него выступили слезы умиления.
Вскоре они дошли до Садовой улицы, где жил фабрикант Руш, у жены которого Ягненок уже три недели не могла получить шесть марок за работу.
Пиннеберг снова вспомнил свое обещание не устраивать скандала. Он твердо решил держать себя в руках – и нажал на звонок.
Дом стоял в палисаднике, в глубине участка. Красивый, большой, а за ним – фруктовый сад. Пиннебергу это нравилось.
Никто не ответил. Пиннеберг осмотрелся по сторонам и снова нажал на звонок. Наконец открылось окно, и женщина крикнула:
– Вам чего? Мы не подаем!
– Моя жена штопала у вас, – сказал Пиннеберг. – Я пришел за шестью марками.
– Приходите завтра! – крикнула женщина и захлопнула окно.
Пиннеберг постоял немного, размышляя, насколько его обещание Ягненку его ограничивает. Малыш тихо сидел в коляске – наверное, чувствовал, что отец зол.
Потом Пиннеберг снова нажал на звонок и долго не отпускал – ничего не происходило. Он уже хотел уйти, но вдруг вспомнил, что значит восемнадцать часов штопки, – он уперся локтем в кнопку звонка.
Так он стоял довольно долго. Прохожие оглядывались на него, но он не двигался, и Малыш вел себя спокойно.
Наконец окно снова открылось, и женщина закричала:
– Если вы немедленно не уберетесь, я вызову полицию!
Пиннеберг убрал локоть и крикнул в ответ:
– Вызывайте! Тогда я скажу полиции…
Но окно уже захлопнулось, и он снова начал звонить. Он всегда был мягким и добрым человеком, не склонным к конфликтам, но сейчас это прошло. Конечно, в его положении связываться с полицией было глупо, но теперь ему было все равно.
Малышу было холодно сидеть так долго в коляске, но и это не имело значения. Маленький человек Пиннеберг стоял у дома фабриканта Руша и требовал свои шесть марок. Он уперся – и получит их.
Дверь открылась, и женщина наконец вышла к нему. Она была в ярости. На поводках у нее были две собаки – черная и серая, обычно сторожившие дом по ночам. Собаки сразу поняли, что перед ними враг: рвались с поводков и рычали.
– Я спущу собак, – сказала женщина. – Если вы немедленно не уберетесь!
– Вы должны мей жене шесть марок, – сказал Пиннеберг.
Женщина разозлилась еще больше, увидев, что и угроза не подействовала, – ведь не могла же она действительно спустить собак. Они перепрыгнули бы через ограду и разорвали бы его. И он знал это так же хорошо, как она.
– Видно, вам нравится ждать, – сказала она.
– Да, – ответил Пиннеберг и не двигался.
– Вы же безработный, – презрительно сказала женщина. – Это видно. Я на вас донесу. Побочный заработок вашей жены нужно декларировать – это мошенничество.
– Хорошо, – сказал Пиннеберг.
– Я еще вычту подоходный налог, страховку и пособие по инвалидности, – добавила она, успокаивая собак.
– Сделайте это, – сказал Пиннеберг. – Тогда я завтра приду и потребую квитанции от налоговой и страховой.
– Чтоб ваша жена еще раз пришла ко мне работать! – крикнула женщина.
– Шесть марок, – сказал Пиннеберг.
– Вы наглейший хам! – заявила она. – Если бы мой муж был здесь…
– Но его нет, – сказал Пиннеберг.
И вот они – шесть марок. Три двухмарочные монеты лежат на ограде. Пиннеберг пока не может их взять – женщина должна сначала увести собак.
Потом он подбирает деньги.
– Благодарю вас, – говорит он, приподнимая шляпу.
– Га! Га! – кричит Малыш.
– Да, деньги, – говорит Пиннеберг. – Деньги, Малыш. А теперь пойдем домой.
Он больше не оглядывается на женщину и ее дом, медленно толкает коляску. Он чувствует себя опустошенным, усталым и печальным.
Малыш болтает и кричит.
Иногда отец ему отвечает, но без души. И в конце концов Малыш тоже замолкает.
Два часа спустя Пиннеберг приготовил обед для себя и Малыша, они поели вместе, он уложил Малыша спать, и теперь Пиннеберг стоит за приоткрытой кухонной дверью, ожидая, когда ребенок уснет. Тот не хочет – то и дело зовет:
– Пап-пап!
Но Пиннеберг стоит не шелохнувшись и ждет.
Уже пора отправляться на поезд – если он хочет успеть к выплате пособия по безработице, нужно сесть на часовой. Мысль об опоздании, даже по самой уважительной причине, казалась просто немыслимой.
А Малыш все зовет:
– Пап-пап!
Конечно, Пиннеберг мог бы уйти. Малыш пристегнут в кроватке, с ним ничего не случится. Но все-таки спокойнее, когда он спит. Хотя трудно представить, что ребенок будет кричать так весь день – пять, а то и шесть часов, пока не вернется Ягненок.
Пиннеберг заглядывает за дверь. Малыш затих, наконец заснул. Пиннеберг на цыпочках выходит из домика, запирает дверь, прислушивается у окна – не разбудил ли Малыша звук щеколды. Нет. Тишина.
Пиннеберг бросается бежать – еще может успеть на поезд, хотя шансы невелики. Но он обязан успеть.
Их главной ошибкой, конечно, было то, что они целый год после увольнения Пиннеберга сохраняли дорогую квартиру у Путбрезе. Сорок марок аренды при девяноста марках дохода – просто безумие. Но они не могли решиться… Отказаться от последнего своего угла, от возможности побыть наедине, вместе… Сорок марок аренды – последняя зарплата ушла на это, потом деньги Яхмана, а потом пришлось занимать.
Долги… И вот стоит Путбрезе:
– Ну, молодой человек, как насчет бабла? Может, сразу переедем? Я обещал бесплатный переезд – прямо на улицу…
Ягненок каждый раз успокаивала хозяина.
– Вы-то расплатитесь, голубушка, – говорил Путбрезе. – Но ваш муж… Я бы на его месте давно работу нашел…
Нервы сдают, долги растут, с ними растет и бессильная ненависть к этому человеку в синей блузе. В конце концов Пиннеберг уже не осмеливается возвращаться домой – целыми днями он сидел в парках или бесцельно бродил по улицам, глядя на витрины, где за хорошие деньги продавались хорошие вещи.
Однажды ему пришло в голову, что можно попробовать разыскать Хейльбутта. До этого он лишь раз справлялся у фрау Витт, но ведь есть полицейские участки, бюро регистрации…
Искать Хейльбутта Пиннеберг решил не только чтобы занять себя. Где-то в глубине души он вспоминал один их разговор – о бизнесе Хейльбутта и о том, кого он возьмет первым сотрудником.
Как оказалось, найти Хейльбутта было не так сложно. Он все еще жил в Берлине, прописался как положено, только перебрался из восточной части в центр. На двери его квартиры теперь красовалась вывеска: «Фотоателье Иоахима Хейльбутта».
Да, у Хейльбутта был собственный бизнес. Вот человек, который не дает себя в обиду и все же пробивается вперед. И Хейльбутт был готов взять бывшего друга и коллегу к себе. Правда, это была не должность с окладом, а работа за процент. Они договорились о приличных условиях, но через два дня безработный Пиннеберг вернул полномочия в руки Хейльбутта.
Нет, он не отрицал, что на этом можно заработать. Просто у него не получалось – это совсем не его.
Видите ли, когда-то Хейльбутт пострадал из-за своих обнаженных фотографий, из-за них же потерял хорошую перспективную должность. Другие на его месте сторонились бы таких снимков, как чумы, но Хейльбутт сделал камень преткновения краеугольным камнем своего существования.
У него была невероятно разнообразная коллекция эротических фотографий – не обычные наемные модели с потрепанными телами, а свежие молоденькие девушки, темпераментные женщины. Хейльбутт торговал ими.
Он был осторожен: тут немного подретуширует, тут приставит новую голову – невелики затраты. Зато никто не мог ткнуть в фото пальцем и сказать: «Да это же…»
Хейльбутт рекламировал свою коллекцию по почте, но конкуренция в этой сфере была слишком велика. Дела шли, но без блеска. Зато блестяще шла прямая продажа. У Хейльбутта было три молодых парня (четвертым два дня был Пиннеберг), которые ходили по городу и предлагали эти фото известного рода девушкам, хозяйкам трактиров, портье небольших отелей, смотрителям туалетов в некоторых заведениях.
Это было большое дело, и оно разрасталось. Хейльбутт понимал, что нужно его клиентам. Аппетит четырехмиллионного города в этом отношении был неисчерпаем.
Да, Хейльбутт сожалел, что его друг не смог присоединиться, – у его дела было большое будущее. Хейльбутт понимал, что иногда даже самая лучшая жена – именно лучшая – может быть помехой.
Но Пиннеберг уже пытался продавать фотографии, и его самого просто тошнило, когда какой-нибудь смотритель туалета рассказывал, что говорили клиенты о последней коллекции, где нужно было быть откровеннее и почему.
Хейльбутт же когда-то выступал за нудистскую культуру и не отрекался от этого:
– Я практичный человек, Пиннеберг. Я живу реальной жизнью.
Но он также говорил:
– Я не дам себя растоптать, Пиннеберг. Я останусь собой, а остальные пусть сами решают свои проблемы.
Между ними не было ссоры. Хейльбутт понимал позицию друга:
– Ладно, тебе это не подходит. Но что же нам теперь с тобой делать?
Хейльбутт все же хотел помочь. Вот его друг, они уже не совсем на одной волне, может, никогда и не были, но помочь нужно.
И тут Хейльбутт вспомнил про садовый домик на востоке Берлина – далековато, сорок километров, уже не совсем Берлин, но с участком земли.
– Я унаследовал его три года назад от какой-то тетушки. Зачем мне дачный домик? Можете жить там, выращивать овощи и картошку.
– Это было бы прекрасно для Малыша, – сказал Пиннеберг. – Свежий воздух…
– Аренду платить не нужно, – продолжал Хейльбутт. – Все равно он пустует, а вы приведете в порядок сад. Только вот есть еще налоги, взносы за мощение дорог – не знаю, сколько всего, постоянно приходится платить…
Он подсчитал:
– Скажем, десять марок в месяц. Не слишком много?
– Нет, нет, – ответил Пиннеберг. – Это чудесно, Хейльбутт.
Пиннеберг вспоминает все это, сидя в поезде – на который он все-таки успел – и глядя на свой билет. Билет желтый, стоит пятьдесят пфеннигов, обратно – еще пятьдесят. Поскольку Пиннеберг должен дважды в неделю ездить в город за пособием, из его восемнадцати марок сразу вычитаются две на проезд.
Каждый раз, когда он тратит эти деньги, его охватывает ярость. Конечно, есть льготные билеты для загородных жителей, но, чтобы получить такой, Пиннеберг должен жить там, где живет, а официально он не имеет права. К тому же в поселке, где он живет, тоже есть биржа труда – там он мог бы отмечаться без всяких трат на проезд. Но нельзя, ведь официально он живет не там. Для биржи труда Пиннеберг по-прежнему проживает у мастера Путбрезе – сегодня, завтра и во веки веков, вне зависимости от того, платит он аренду или нет.
Ах, Пиннеберг не хочет об этом думать, но он часто вспоминает, как в июле и августе бегал от Понтия к Пилату, пытаясь получить разрешение переехать из Берлина в тот поселок за городом, перевестись с берлинской биржи труда на местную.
– Только если вы докажете, что у вас есть перспектива работы там. Иначе вас не примут.
Нет, он не мог этого доказать.
– Но здесь я тоже не могу найти работу!
– Вы не можете этого знать. В любом случае вы стали безработным здесь, а не там.
– Но я экономлю тридцать марок в месяц на аренде!
– Это не имеет значения. Нас это не касается.
– Но хозяин выгоняет меня!
– Тогда город предоставит вам другое жилье. Просто зарегистрируйтесь в полиции как бездомный.
– Но у меня там земля! Я мог бы выращивать свои овощи и картошку!
– Дачный домик? Вы же знаете, что по закону запрещено жить на загородных участках?
Так что ничего не вышло. Официально Пиннеберги все еще живут в Берлине у мастера Путбрезе, и Пиннеберг должен дважды в неделю ездить в город за своими деньгами. И ходить к ненавистному Путбрезе, раз в две недели выплачивая по шесть марок долга за аренду.
Да, когда Пиннеберг сидит целый час в поезде, в его голове роятся всевозможные мысли, и под конец поездки в нем уже разгорается огонек из злости, ненависти и горечи.
Но это всего лишь огонек. Когда он плывет по бирже труда в сером однообразном потоке таких же, как он, – столько разных лиц, столько разной одежды, и у всех одни и те же заботы, одно и то же отчаяние… Какой в этом смысл? Он – часть этой системы, один из шести миллионов, проходящих мимо окошек. Зачем волноваться?
Десяткам тысяч живется еще хуже. У десятков тысяч нет такой трудолюбивой жены. У десятков тысяч не один ребенок, а полдюжины. Следующий – Пиннеберг, бери свои деньги и проваливай. У нас действительно нет времени на тебя, ты ничего из себя не представляешь, чтобы мы с тобой возились.
Ну что ж, Пиннеберг идет дальше, мимо окошек, выходит на улицу и направляется к Путбрезе.
Путбрезе стоит в своей мастерской и собирает окно.
– Добрый день, мастер, – говорит Пиннеберг, стараясь быть вежливым с человеком, которого он терпеть не может. – Вы теперь еще и столяр?
– Я – все сразу! – подмигивает Путбрезе. – Мастер на все руки, не то что некоторые.
– Само собой, – соглашается Пиннеберг.
– Как поживает ваш сын? – спрашивает Путбрезе. – Кем он собирается стать?
– Он пока еще не может точно сказать, мастер, – отвечает Пиннеберг. – Вот деньги.
– Шесть марок, – подтверждает хозяин. – Осталось сорок две. А как поживает ваша молодая жена? Она в порядке?
– В полном порядке, – кивает Пиннеберг.
– Говорите так, будто можете этим гордиться. Но вам нечем гордиться, это не ваша заслуга.
– Я и не горжусь, – миролюбиво говорит Пиннеберг. – Почта приходила?
– Почта! – восклицает мастер. – Это для вас-то почта! Может, вы и приглашения на работу ждете? Был тут один…
– Мужчина?
– Мужчина, да… Во всяком случае, я его принял за мужчину… – Мастер вдруг запинается. – В городе спокойно?
– А что такое?
– Слышал, полиция опять цапается с коммунистами. Или с нацистами. Они побили витрины в городе. Не видели?
– Нет, – говорит Пиннеберг. – Ничего не видел. А что хотел тот человек?
– Понятия не имею. Вы не коммунист?
– Я? Нет.
– Странно. На вашем месте я был бы коммунистом.
– А вы коммунист, мастер?
– Я? Ни капли. Я же ремесленник, разве могу я быть коммунистом?
– Ага… Так что же хотел тот человек?
– Какой человек? Оставьте меня в покое с этим проходимцем. Он тут полчаса трепался. Я дал ему ваш адрес.
– Тот, за городом?
– Именно так, молодой человек. За городом. Ваш адрес в городе он уже знал, раз пришел сюда!
– Но мы же с вами договорились… – начинает Пиннеберг настойчиво.
– Да бросьте вы. Ваша жена не будет против. У вас в домике нет стремянки, да? Я бы как-нибудь выбрался к вам подсобить… Да и у жены вашей есть за что подержаться.
– Да пошли вы… – злится Пиннеберг. – Скажите же наконец, что хотел тот человек?
– Да снимите уже этот воротничок, – издевается мастер. – Он же весь грязный. Больше года без работы, а все еще ходите с воротничком. Таким, как вы, действительно не поможешь.
– Да пошли вы!.. – кричит Пиннеберг и хлопает дверью мастерской.
Путбрезе тут же высовывает красное лицо:
– Идите сюда, юноша, выпьем по шнапсу! Глядя на вас, я выпью побольше!
Пиннеберг бредет по улице, злясь на себя за то, что снова позволил мастеру вывести себя из себя. Так происходит каждый раз – он собирается лишь перекинуться парой слов, а в итоге… Он, глупый пес, ничему не учится, и каждый может вволю над ним издеваться…
Пиннеберг останавливается перед магазином модной одежды – там большое зеркало, в котором он видит себя во весь рост. Да, выглядит он неважно. Светло-серые брюки покрыты темными пятнами от дегтя, пальто вылиняло и потерлось, обувь вся в заплатках… Путбрезе прав – воротничок здесь действительно лишний.
Он – опустившийся безработный, это сразу видно. Пиннеберг снимает воротничок вместе с галстуком и засовывает их в карман пальто. Но лучше не становится – такой мелочью ничего не исправить. Хейльбутт ничего не скажет, но точно удивится.
Мимо проносится полицейская машина. Видимо, опять была стычка с коммунистами – смелые они ребята! Хорошо бы почитать газету – он совсем отстал от новостей. Может, в Германии уже полный порядок, а он в своем поселке совсем ничего и не знает!
Хотя нет, если бы что-то наладилось, он бы заметил – очередь на бирже труда меньше не становится…
Можно продолжать эти размышления, они его серьезно угнетают. Пиннеберг все больше расстраивается, но что ему делать в этом городе, где никому совершенно нет до него дела? Вокруг него магазины, где он не может ничего купить, кинотеатры, куда ему не попасть, кафе для платежеспособных, музеи для тех, кто прилично одет, квартиры для тех, кто может их себе позволить, учреждения для издевательств над маленькими людьми…
Нет, лучше ему не рыпаться. И все же он радуется, когда поднимается по знакомой лестнице в контору и квартиру Хейльбутта. Уже почти шесть – он надеется, что Ягненок уже дома и с Малышом ничего не случилось…
Он нажимает на кнопку звонка. Дверь открывает девушка – очень милая, в шелковой блузке. Еще месяц назад ее здесь не было.
– Вам кого?
– Я к господину Хейльбутту. Меня зовут Пиннеберг.
Видимо, девушка колеблется, и он раздраженно добавляет:
– Я друг господина Хейльбутта.
– Прошу, – говорит девушка и пропускает его в прихожую. – Подождите минутку.
Он соглашается, и девушка исчезает за белой дверью с надписью «Контора».
Весьма приличная прихожая, обитая красной тканью, думает Пиннеберг. Ни намека на эротические фото – только приличные картины, гравюры на меди и дереве.
Смешно думать, что всего полтора года назад они с Хейльбуттом были сослуживцами и вместе продавали костюмы в «Манделе».
Но вот наконец появляется Хейльбутт:
– Добрый вечер, Пиннеберг, рад тебя видеть. Заходи. Мария, – говорит он, – принесите нам чай в кабинет!
Пиннеберг думал, они пойдут в контору, но нет – оказывается, с прошлого его визита Хейльбутт обзавелся не только секретаршей, но и кабинетом – с книжными шкафами, персидскими коврами и огромным письменным столом. Точно такой кабинет, о котором Пиннеберг мечтал всю жизнь и который никогда не получит.
– Садись, – говорит Хейльбутт. – Вот сигареты. Что, осматриваешься? Я приобрел кое-какую мебель – хочешь не хочешь, а пригодится. Сам я не придаю этому значения, ты же помнишь, как было у фрау Витт…
– Но это просто прекрасно, – восхищенно говорит Пиннеберг. – Потрясающе. У тебя столько книг…
– Да, знаешь, насчет книг… – начинает Хейльбутт, но тут же передумывает. – Ну как вы там, за городом, справляетесь?
– Да! Мы довольны, Хейльбутт. Моя жена тоже, она нашла себе работу – штопает одежду за деньги. Сейчас нам легче…
– Вот как, – говорит Хейльбутт. – Это хорошо, просто прекрасно… Поставь на стол, Мария, а дальше я сам. Нет, больше ничего не нужно, спасибо! Угощайся, Пиннеберг. Эти пирожные, кажется, полагаются к чаю – не знаю, понравятся они тебе или нет, я в этом не разбираюсь. Мне все равно.
Вдруг спрашивает:
– У вас там уже очень холодно?
– Нет, нет, – поспешно отвечает Пиннеберг. – Не очень. Маленькая печка хорошо греет. Да и комнаты небольшие, они быстро прогреваются. Вот, кстати, деньги за аренду, Хейльбутт.
– Ах да, точно, аренда. Что, опять?
Хейльбутт берет купюру, мнет ее в руках, но не кладет в карман.
– Ты же крышу промазал, Пиннеберг?
– Да, – говорит Пиннеберг. – Промазал. И очень хорошо, что ты дал мне на это деньги. Когда я мазал, то увидел, как сильно она протекала. Сейчас бы осенние дожди начались – было бы плохо.
– И теперь не течет?
– Слава богу, нет, Хейльбутт. Я все хорошо заделал.
– Знаешь, Пиннеберг, – говорит Хейльбутт, – я должен тебе кое-что сказать. Я тут читал… Вы топите целый день?
– Нет, – неуверенно отвечает Пиннеберг, не совсем понимая, к чему клонит Хейльбутт. – Топим немного утром, потом днем, чтобы к вечеру было тепло. Сейчас ведь еще не очень холодно.
– А знаешь, сколько сейчас стоят брикеты у вас за городом?
– Ну, не знаю точно, – говорит Пиннеберг. – Кажется, по последнему постановлению они должны были подешеветь… Может, марка шестьдесят? Или марка пятьдесят пять? Не знаю точно.
– Я недавно читал в строительном журнале, – говорит Хейльбутт, теребя купюру, – что в таких дачных домиках от сырости может появиться грибок. И я бы посоветовал тебе топить как следует, чтобы стены хорошо просохли.
– Да, – кивает Пиннеберг. – Мы можем…
– Видишь ли, – продолжает Хейльбутт, – поэтому я хочу тебя попросить… Мне бы не хотелось, чтобы дом прогнил, поэтому, будь добр, топи весь день, чтобы стены хорошо просыхали. Я дам тебе пока эти десять марок. Может, в следующем месяце принесешь счет за уголь?
– Нет, нет, – торопливо говорит Пиннеберг, сглатывая. – Ты не должен, Хейльбутт. Ты каждый раз возвращаешь мне деньги за аренду. Ты и так нам много помог, еще в «Манделе»…
– Да что ты, Пиннеберг! – удивляется Хейльбутт. – Помощь? Это же в моих интересах – и промазать крышу, и протопить. О помощи и речи нет. Ты сам себе помогаешь…
Хейльбутт качает головой и смотрит на Пиннеберга.
– Хейльбутт! – вырывается у Пиннеберга. – Я понимаю, ты…
– Послушай, – перебивает Хейльбутт. – Я тебе рассказывал, что встретил кое-кого из «Манделя»?
– Нет, – говорит Пиннеберг. – Но…
– Нет? Не рассказывал? – переспрашивает Хейльбутт. – Ни за что не угадаешь. Я встретил Лемана, нашего бывшего шефа и начальника отдела кадров.
– И что? – интересуется Пиннеберг. – Ты с ним говорил?
– Конечно. То есть он говорил. Изливал душу.
– По какому поводу? – удивляется Пиннеберг. – Ему ведь не на что жаловаться.
– Его уволили, – с ударением произносит Хейльбутт. – Господин Шпаннфус его уволил. Точно так же, как уволили нас!
– Боже мой, – пораженно говорит Пиннеберг. – Лемана уволили! Хейльбутт, ты должен мне все рассказать… Позволишь мне взять еще одну сигаретку?
Было около семи вечера, когда Пиннеберг снова вышел на улицу. Разговор с Хейльбуттом порядком взбодрил его – он был даже возбужден, но при этом смертельно подавлен. Итак, великий Леман пал. Пиннеберг хорошо помнил того самого надменного Лемана, заносчивого и высокомерного, который сидел у себя в кабинете за огромным письменным столом и говорил:
– Удобрений мы, конечно, не продаем.
Леман заставлял дрожать мелкую сошку Пиннеберга, потом господин Шпаннфус заставил дрожать мелкую сошку Лемана. Придет день, и этот подтянутый, спортивно сложенный господин Шпаннфус тоже будет дрожать перед кем-то другим. Так устроен этот мир, и слабое утешение заключается в том, что все рано или поздно получают по заслугам.
Из-за чего же пал господин Леман? Если верить официальной версии, причиной увольнения стал сам Пиннеберг. Оказывается, прозорливый господин Шпаннфус выяснил, что начальник отдела кадров Леман превысил свои полномочия – во время сокращения штата он нанимал своих протеже. Утверждал, будто они переведены из филиалов – из Гамбурга, Фульды или Бреслау. Шпаннфус же разоблачил эту ложь.
Но все знали – это лишь формальный повод. Протеже нанимали всегда, просто теперь господин Шпаннфус сам решил нанимать своих людей – чтобы делать это спокойно, нужно было сначала уволить Лемана.
То, что было известно двадцать лет, стало камнем преткновения на двадцать первый. Разве господин Леман не подделывал документы?
– Переведен из филиала в Бреслау, – велел записать Леман в личное дело, а человек этот был из захолустного Духерова.
Леману еще повезло – ему вполне могло бы грозить уголовное преследование! Так что ему не пристало жаловаться.
Но как жаловался господин Леман, встретив своего бывшего подчиненного Хейльбутта! Разве Хейльбутт не дружил с тем невысоким, приземистым служащим – как его там, Пиннебергом? С ним тоже подло поступили, с этим маленьким человеком…
За то, что мало продавал? Как бы не так! Он продавал достаточно – после ухода Хейльбутта он единственный в отделе более-менее выполнял норму. Поэтому у него, видимо, были завистники среди других сотрудников. Поэтому на столе у Лемана оказалось письмо – анонимное, конечно, – о том, что этот Пиннеберг состоит в штурмовом отряде нацистов!
К тому же почти наверняка было известно, что именно служащий Пиннеберг усердно рисовал на стенах служебного туалета свастики, писал «Сдохни, жид!» и виселицу с толстым евреем и подписью: «О, „Мандель“ – грядут перемены!»
После ухода Пиннеберга эти рисунки прекратились, стены туалета стали безупречно белыми. И такого человека господин Леман нанял как переведенного из Бреслау!
Леман, конечно, всегда считал это чепухой – как иначе Пиннеберг мог дружить с Хейльбуттом? Но спорить было бесполезно – Шпаннфус верил только своему протеже Янеке и Кесслеру.
Итак, Леман пал из-за Пиннеберга, а Пиннеберг – из-за Кесслера. Теперь он мог поразмышлять, насколько выгодно быть хорошим продавцом, продавать с удовольствием и рвением, бороться за каждые хлопчатобумажные брюки за шесть с половиной марок с тем же энтузиазмом, что и за фрак за сто двадцать! Да, солидарность среди служащих существовала – солидарность зависти чужому успеху!
И вот маленький человек Пиннеберг бредет куда глаза глядят, он уже на Фридрихштрассе – в нем уже не осталось ни гнева, ни ярости. Он безоговорочно принял то, что с ним произошло. Можно злиться, но в этом нет никакого толка. Все это уже случилось – назад не вернуться.
Раньше Пиннеберг часто гулял по Фридрихштрассе, он здесь чувствовал себя как дома. Поэтому он замечает, что девушек известной профессии на улице теперь гораздо больше. Конечно, далеко не все из них были настоящими профессионалками – теперь в их деле много бесчестной конкуренции. Еще полтора года назад в магазине рассказывали, что многие жены безработных выходят на панель, чтобы заработать пару марок.
Это, конечно, видно невооруженным глазом. Многие из них совершенно непривлекательны, а если даже и хороши собой, то выражения лиц у них жадные и алчные.
Пиннеберг думает о Ягненке и Малыше.
– У нас все еще не так плохо, – всегда говорит Ягненок. И она, конечно, права.
Полиция, похоже, еще не успокоилась до конца – все посты усилены, и на тротуарах то и дело встречаются патрули.
Пиннеберг, конечно, ничего не имеет против полицейских – они нужны, особенно на дорогах. Но ему кажется, что они выглядят удивительно упитанными и хорошо одетыми, да и ведут себя вызывающе. Они ходят среди обычных людей, как учителя когда-то ходили среди учеников на переменах: ведите себя прилично, а не то…
Ну да ладно.
Пиннеберг уже в четвертый раз проходит по Фридрихштрассе между Лейпцигерштрассе и Унтер-ден-Линден. Он не может вернуться домой, просто не может!
Дома все снова будет кончено, жизнь снова зачадит, не будет никакой надежды… А здесь еще может что-то случиться!
Правда, здешние девушки на него не и смотрят, он им явно не интересен – пальто у него выцветшее, брюки грязные, сам он без воротничка и галстука.
Если он и захочет взять девушку, надо идти в район Шлезишера – тамошним девушкам плевать, как он выглядит, лишь бы он платил.
Но разве ему нужны девушки?
Может, и нужны – Пиннеберг и сам не знает.
Как бы ему хотелось рассказать кому-нибудь, какая у него раньше была чудесная, интересная жизнь, какие у него были хорошие дорогие костюмы, какой у него прекрасный Малыш…
Малыш!
Вот черт, он совсем забыл купить ему масло и бананы! Уже девять часов, все магазины закрыты.
Пиннеберг злится на себя и становится еще мрачнее. Как он теперь поедет домой? Что подумает Ягненок?
Может быть, у него еще получится попасть в какой-нибудь магазин через черный ход? Вот как раз большая гастрономическая лавка, ярко освещенная. Пиннеберг прижимается к витрине – может, еще есть кто-то в торговом зале и он мог бы постучать по стеклу? Ему очень нужны масло и бананы!
– Проходите! – раздается рядом негромкий голос.
Пиннеберг вздрагивает, испугавшись. Оборачивается. Рядом стоит полицейский.
Это он ему сказал?
– Я сказал, проходите! Эй, вы! – громко повторяет полицейский.
У магазина стоят и другие люди – хорошо одетые господа, но обращение полицейского явно адресовано не им. Нет сомнений – только Пиннебергу.
Тот совершенно растерян.
– Что? Как? Но почему… Разве нельзя мне просто?.. – бормочет он, ничего не понимая.
– Быстрее! – требует полицейский. – А не то я буду вынужден…
Ремень от резиновой дубинки обвивает его запястье. Он слегка приподнимает дубинку.
Все эти люди смотрят на Пиннеберга. Ему кажется, что вокруг уже собралась небольшая толпа. Люди выжидают, не принимая ничью сторону. Вчера здесь, на Фридрихштрассе и Лейпцигерштрассе, уже били витрины.
У полицейского темные брови, ясный прямой взгляд, крепкий нос, румяные щеки, черные усики под носом…
– Ну что? – спокойно говорит полицейский. – Уходите подобру-поздорову?
Пиннеберг хочет что-то сказать, смотрит на полицейского, но губы его подрагивают от страха. Он поглядывает на людей, не в силах найти слов.
У витрины стоят хорошо одетые люди, приличные, хорошо зарабатывающие люди.
Но в зеркальном отражении витрины стоит еще один – бледный, как привидение, силуэт без воротничка, в потрепанном пальто, в запачканных дегтем брюках.
И вдруг Пиннеберг все понимает. Глядя на этого полицейского, на этих приличных людей, на это чистое стекло, он понимает, что теперь он выброшен из обычной жизни, он больше не принадлежит к этому обществу и его гонят по праву. Он оступился, упал, и теперь его жизнь была кончена. Чистота и порядок – в прошлом. Стабильная работа и уверенность в завтрашнем дне – в прошлом. Продвижение по карьере и надежда на светлое будущее – в прошлом.
Теперь у Пиннеберга была только бедность – и это отнюдь не только безденежье. Бедность – это клеймо. Бедность – это подозрение. Бедность наказуема.
– Не хочешь пойти своей дорогой? Может хочешь, чтобы я тебе помог? – говорит полицейский.
Пиннеберг, словно в забытьи, не может сопротивляться. Он хочет быстро пройти по тротуару до станции Фридрихштрассе, успеть на поезд, к Ягненку…
Пиннеберг получает толчок в плечо – не слишком сильный, но этого достаточно, чтобы он оказался на мостовой.
– Иди отсюда, мужик! – говорит полицейский. – Шевелись!
И Пиннеберг слушается – он бежит по дороге вдоль тротура и думает о страшном: гори они все синим пламенем… сбросить бы на них бомбу… вот бы их всех расстрелять… Ему теперь кажется, что вся их жизнь. Ягненка и Малыша, окончена, никакой надежды больше нет…
Но в сущности он не думает ни о чем.
Пиннеберг подходит к перекрестку Йегерштрассе и Фридрихштрассе. Он хочет перейти на другую сторону, к вокзалу, домой, к Ягненку и Малышу – для них он хотя бы существует, они его любят…
Но полицейский снова толкает его:
– Туда, туда, проходи! – показывает на Йегерштрассе.
Пиннеберг снова пытается возразить – ему же нужно на поезд.
– Но мне нужно на вокзал… – говорит он.
– Туда, сказал! – повторяет полицейский и толкает его на Йегерштрассе. – Убирайся, мужик, да поживее! – И сильно толкает.
Пиннеберг срывается с места и бежит, бежит со всех ног. За ним никто не гонится, и полицейских больше нет, но он не решается остановиться и посмотреть назад.
Он бежит по дороге, прямо в темноту, в ночь, которая нигде не бывает по-настоящему темной.
Спустя долгое-долгое время он замедляет шаг. Останавливается, оглядывается.
Пусто. Никого.
Осторожно ставит одну ногу на тротуар. Потом другую. Он больше не на проезжей части, он снова на тротуаре.
И теперь Пиннеберг идет дальше, шаг за шагом, по Берлину.
Но настоящей темноты нигде нет, и очень трудно проходить мимо полицейских.
На улице 87а перед участком 375 остановился автомобиль – берлинское такси. А водитель уже много часов сидит в загородном домике Пиннеберга, точнее – на кухне, которую он заполнил собой почти полностью.
Мужчина выпил целый кофейник, выкурил сигару, потом немного прогулялся по саду, но в темноте так ничего и не увидел. Вернулся на кухню, выпил еще кофейник и выкурил еще одну сигару.
А те, в комнате, еще говорят, особенно этот здоровенный блондин – трещит без остановки. Водитель, если бы захотел, мог бы подслушать, но ему неинтересно. В такси, где почти всегда есть щель между стеклами, отделяющими водителя от пассажиров, за неделю услышишь столько интимного, что хватит на всю жизнь.
Через некоторое время он решается, встает и стучит в дверь:
– Мы скоро поедем, господин?
– Мил человек! – кричит блондин. – Вам что, неужели вы не хотите подзаработать?
– Еще бы. Только вот мой простой вам дорого обойдется…
– Вот именно, мне, а не вам, – отвечает высокий мужчина. – Садитесь обратно на свою пятую точку и вспомните, как было в Библии: «Без воли божьей и волос с головы не упадет». Вот как бывает.
– Ну ладно, – говорит водитель. – Тогда я вздремну в уголке.
– Тоже вариант, – соглашается блондин.
Ягненок вздыхает:
– Ума не приложу, где пропадает Ганнес. Он позже восьми обычно не приходит…
– Ничего, придет, – говорит Яхман. – Ну, молодая мать, как дела у молодого отца?
– Ах, боже! – вздыхает Ягненок. – Ему и правда нелегко. Когда ты уже четырнадцать месяцев без работы…
– Ничего страшного, это тоже пройдет, – уверяет Яхман. – Я вот снова обосновался в этих краях, так что что-нибудь да найдется.
– Вы, кстати, были в отъезде, господин Яхман? Давненько вас не было видно…
– Да, немного отсутствовал, – отмахивается Яхман. Он подходит к кроватке Малыша. – Просто удивительно, как отец может где-то задерживаться, когда дома его ждет такое сокровище…
– Ах, господин Яхман, – говорит Ягненок. – Конечно, Малыш у нас чудесный, но разве можно всю жизнь ставить во главу угла только ребенка? Понимаете, я днем шью…
– Как это? Вы не должны! Больше этого не будет!
– …я днем шью, а он занимается домом, готовкой, ребенком. Он не жалуется, даже делает это с удовольствием, но какая это жизнь для него? Скажите, Яхман, неужели так будет продолжаться вечно – мужчины сидят дома, а женщины работают? Это же невозможно!
– Как так? – удивляется Яхман. – Почему это невозможно? Во время войны женщины тоже работали, а мужчины убивали друг друга – и все находили это нормальным. Нынешний расклад даже лучше.
– Не все находили это нормальным.
– Ну, почти все, голубушка. Человек ничему не учится, он раз за разом наступает на одни и те же грабли. Да и я тоже.
Яхман делает паузу.
– Я, кстати, снова переезжаю к вашей свекрови.
– Вам виднее, господин Яхман, – неуверенно говорит Ягненок. – Может, это и не глупо. Она же умная и интересная женщина…
– Конечно, это глупо, – сердито отвечает Яхман. – Чертовски глупо! Вы же ничего не знаете, голубушка! Просто понятия не имеете! Ну да ладно…
Он погружается в раздумья. Спустя долгое время Ягненок нарушает тишину:
– Не нужно вам ждать, господин Яхман. Десятичасовой поезд уже давно ушел. Думаю, наш мальчик сегодня загулял. У него с собой было слишком много денег…
– Как это «много денег»? У вас что, водятся деньги?
– То, что мы называем «много», Яхман, двадцать марок. Может, двадцать пять, – смеется Ягненок. – Наверное, он просто решил развеяться.
– Может, и так, – мрачно соглашается Яхман.
И снова надолго замолкает. Через некоторое время Яхман снова поднимает голову:
– Вы волнуетесь, Ягненок?
– Конечно, волнуюсь. Вы сами увидите, что они сделали с моим мужем за эти два года. А он ведь действительно порядочный парень…
– Это так.
– Он не заслужил такого издевательства. А если он еще и запьет…
– Не запьет, – задумывается Яхман. – У Пиннеберга всегда было что-то свежее в характере, пьянство – это грязь и мерзость, он так не сможет. Ну, может, сорвется разок, но точно не станет пить по-настоящему…
– Теперь и поезд в десять тридцать ушел, – вздыхает Ягненок. – Теперь мне страшно.
– Не бойтесь, – успокаивает Яхман. – Пиннеберг пробьется.
– Через что? – зло спрашивает Ягненок. – Через что он пробьется? Все, что вы говорите, Яхман, – неправда, это просто утешение. В этом-то и ужас – он сидит здесь, в этой глуши, и у него нет ничего, за что можно было бы бороться. Он может только ждать… Но чего? Чего ждать? Ничего! Только ждать… и все.
Яхман долго смотрит на нее. Он поворачивает к Ягненку свою большую львиную голову, смотрит прямо в глаза.
– Вам не нужно все время думать о поездах, Ягненок, – говорит он. – Ваш муж вернется. Обязательно вернется.
– Дело не только в алкоголе, – говорит она. – Было бы плохо, если бы он запил, но это не катастрофа. Понимаете, он сейчас такой сломленный… с ним может что-то случиться. Сегодня он был у Путбрезе, тот мог нагрубить ему – сейчас такое может стать для него последней каплей. Он уже почти ничего не выдерживает, Яхман, он…
Она поднимает на него глаза, полные слез. Вдруг по ее щекам текут крупные, светлые капли, ее мягкие, пухлые губы дрожат.
– Яхман… – шепчет она. – Он может…
Яхман встает, подходит сзади, берет ее за плечи.
– Ну нет, голубушка, нет! – говорит он. – Этого не будет. Он так не поступит.
– Все бывает…
Она вдруг вырывается.
– Вам лучше поехать домой. Вы только зря теряете деньги, пока ждете его. Мы просто несчастливы.
Яхман ничего не отвечает. Прохаживается взад-вперед. На столе лежит жестяная коробка от сигарет со старыми игральными картами, которые так любит Малыш.
– Как вы говорили, – спрашивает Яхман, – как мальчик называет карты?
– Какой мальчик? А, Малыш! «Ка-ка», – говорит он.
– Хотите, я погадаю вам на «ка-ка»? – улыбается Яхман. – Смотрите, ваше будущее совсем не такое мрачное, как вы думаете.
– Да бросьте. – Ягненок утирает слезы. – И так понятно, карты покажут небольшое денежное вознаграждение – это наше пособие по безработице.
– Я сейчас не особо при деньгах, – говорит Яхман. – Но восемьдесят марок, может, девяносто – я бы вам с радостью дал. В долг, конечно.
– Это очень мило с вашей стороны, Яхман, – говорит Ягненок. – Нам бы, конечно, пригодилось, но одними деньгами тут не поможешь. Мы как-нибудь выкрутимся. А деньги особой роли не играют – нашему мальчику помогла бы работа и немного надежды…
– Вы не берете деньги, потому что я снова возвращаюсь к вашей свекрови? – внимательно смотрит на нее Яхман.
– Отчасти, – признается она. – Отчасти. Я должна ограждать его от всего, что может его ранить еще сильнее, Яхман. Вы же понимаете.
– Понимаю.
– Но главное в том, что деньги все равно не помогут. Может, мы и поживем на широкую ногу шесть-восемь недель, но что это изменит? Ничего.
– Может, я найду для него работу, – задумчиво говорит Яхман.
– Ах, господин Яхман, – вздыхает Ягненок. – Вы очень добры. Но не утруждайте себя слишком сильно – если уж снова устраивать нашего мальчика на работу, то делать это нужно без лжи и обмана. Ему нужно вырваться из этого страха, снова почувствовать себя свободным.
– Да… – грустно соглашается Яхман. – Но если вам сейчас еще и такой роскоши хочется – без обмана и лжи… Тогда уж я точно ничем не могу помочь!
– Видите ли, – горячо говорит Ягненок, – другие мужчины здесь воруют дрова для отопления. Знаете, я не считаю это чем-то ужасным, но я сказала нашему мальчику: «Ты не должен так делать». Он не должен опускаться до воровства, Яхман, не должен! Он должен сохранить себя. Вы говорите, что это роскошь? Ну, может быть, и так – это единственная роскошь, которую мы можем себе позволить, но я за нее держусь. От этого я не отступлюсь…
– Голубушка, я… – начинает Яхман.
– Посмотрите на Малыша в его кроватке. Может, скоро все наладится, и наш мальчик снова встанет на ноги, найдет работу, которая ему нравится, снова будет зарабатывать. И тогда он все время будет думать: ты сам этого добился, ты выдержал все трудности! Не в дровах дело, Яхман, и не в законах: что это за законы, если они позволяют безнаказанно издеваться над людьми и грозят тюрьмой за кучку дров, не стоящую трех марок… Плевать мне на такие законы, Яхман, и нисколько мне не стыдно…
– Голубушка… – пытается вставить Яхман.
– Но наш мальчик так не может, – настаивает Ягненок. – Он весь в отца, от матери в нем ничего нет. Мама мне постоянно рассказывала, каким педантом был его отец – и на работе (он возглавлял адвокатскую контору) у него все должно было быть идеально, до последней запятой. И в личной жизни тоже. Как он бежал вечером платить по счету, если тот приходил утром. «Если я умру, – говорил он, – и счет останется неоплаченным, кто-то может сказать, что я был нечестным человеком». Таким же стал и наш мальчик. И потому это не роскошь, Яхман, он должен сохранить это. И даже если сейчас ему иногда кажется, что он может быть как все, – он не может. Он должен оставаться честным. И я за этим слежу, Яхман. Потому он и не согласится ни на какую работу, построенную на обмане.
– Ох, что я вообще тут делаю? – вздыхает Яхман. – Зачем я сижу здесь? Чего жду? У вас все правильно, ваш путь верен. Вы правы, голубушка, абсолютно правы. Я поеду домой.
Но он не едет и даже не встает со стула, только смотрит на Ягненка.
– Сегодня в шесть утра, Ягненок, меня выпустили из тюрьмы. Я отсидел целый год, голубушка, – говорит он.
– О, Яхман, – тихо вздыхает Ягненок. – Я догадывалась с той самой ночи, как вы не вернулись домой… Не сразу об этом подумала, но… Это было возможно, вы ведь такой…
– Конечно, я такой… – соглашается Яхман.
– С теми немногими, кто вам нравится, вы добры, а с остальными, наверное, и вовсе не церемонитесь.
– Верно! – подтверждает Яхман. – А вы мне нравитесь, Ягненок.
– И вам нравится жить на широкую ногу, чтобы вокруг кипела жизнь, чтобы всегда были планы… Ну, это ваше дело. Когда мама сказала мне, что вас разыскивают, я сразу поняла – это правда.
– А знаете, кто меня сдал?
– Мама, да?
– Конечно, мама. Фрау Миа Пиннеберг. Знаете, Ягненок, я немного «изменил» ей, а мама – сущий дьявол, когда ревнует. Ну, мама тоже попала под раздачу – ничего серьезного, всего четыре недели.
– И теперь вы снова к ней возвращаетесь? Хотя я, наверное, понимаю. Вы созданы друг для друга.
– Верно, голубушка. Мы созданы друг для друга. Знаете, она прекрасная женщина. Мне даже нравится ее жадность, ее эгоизм… Кстати, вы знаете, что у мамы на счету больше тридцати тысяч марок?
– Что?! Больше тридцати тысяч?
– А вы как думали? Мама умна. Мама готовится к старости, мама не хочет ни от кого зависеть. Да, я определенно возвращаюсь к ней. Для таких, как я, она лучшая пара – хоть в огонь, хоть в воду.
Затем между ними повисает молчание, и вдруг Яхман поднимается:
– Ну, спокойной ночи, Ягненок, я поеду.
– Спокойной ночи, Яхман, и пусть у вас все будет хорошо!
Яхман пожимает плечами:
– Все сливки уже сняты, Ягненок, когда тебе под пятьдесят. Молоко без сливок, пустая болтовня… – Он улыбается и легко добавляет: – Но вы меня как вариант никогда не рассматривали, да, Ягненок?
Ягненок улыбается ему, глубоко и искренне:
– Нет, Яхман, и речи быть не может. Я с Ганнесом.
– Тогда не бойтесь за него! Он придет. Он уже близко! Пока, мой милый Ягненочек. И, может быть, до скорой встречи!
– До встречи, Яхман, обязательно до скорого! Когда у нас все наладится. И не забудьте свои чемоданы, ведь за ними вы и пришли…
– Точно, за ними я и пришел, голубушка, за ними я и пришел. Как всегда, вы абсолютно правы.
Ягненок вышла в сад, чтобы проводить гостей. Сонный шофер долго не мог завести остывший мотор, и они молча стояли у машины. Потом еще раз пожали друг другу руки, еще раз попрощались, и теперь Ягненок смотрела, как свет фар удаляется в темноте. Шум мотора еще некоторое время был слышен, а потом вокруг воцарились тишина и мрак.
Небо было усыпано звездами, и она поежилась от легкого мороза. Во всем поселке, насколько хватает глаз, не видно ни одного огонька, только за ее спиной, в окне их домика, мягко светит красноватый свет керосиновой лампы.
Ягненок стоит. Малыш спит. Ждет ли она? Чего ей ждать? Последний поезд уже прошел, Ганнес сможет вернуться только завтра утром. Может, он загулял – такое тоже случается. Все что угодно могло случиться. Можно пойти лечь спать. Или бодрствовать. Не важно. Какая разница, как мы живем…
Но Ягненок не идет внутрь. Она стоит, и в этой безмолвной ночи есть что-то, что тревожит ее сердце. Вот звезды, они сверкают в холодном воздухе – ну и что. Кусты в их саду и у соседей сбились в комья, черные и бесформенные, а соседская беседка похожа на огромное темное животное.
Ни ветерка, ни звука, ничего. Только далеко-далеко на горизонте проходит поезд. От этого все вокруг кажется еще тише, еще безмолвнее. Но Ягненок чувствует: она здесь не одна. Есть кто-то еще в темноте, и он недвижим. Дышит ли он? Нет. И все же кто-то есть.
Вот куст сирени, и вот еще один. С каких пор между ними что-то стоит? Ягненок делает шаг. Сердце бешено колотится, но голос у нее спокойный:
– Милый, это ты?
Лишний куст молчит, потом нерешительно шевелится. Пиннеберг отвечает сдавленно, хрипло:
– Он уехал?
– Да, Яхман уехал. Ты давно здесь стоишь?
Пиннеберг не отвечает.
Некоторое время они стоят в тишине. Ягненок пытается разглядеть лицо своего мальчика, но ничего не видно. И все же от этой недвижимой фигуры до нее доходит что-то опасное, что-то темнее ночи, что-то угрожающее в этой непривычной неподвижности ее любимого человека. Ягненок замерла.
– Пойдем внутрь? Я замерзаю.
Он не отвечает.
Ягненок понимает: что-то случилось. Дело не в том, что Пиннеберг выпил, – или не только в этом. Может, он и выпил. Но произошло что-то еще, что-то худшее.
Вот стоит ее муж, ее любимый мальчик, в темноте, как раненый зверь, и боится выйти на свет. Теперь они добились своего.
Она говорит:
– Яхман только забрал свои чемоданы. Он больше не вернется.
Но Пиннеберг молчит.
Сад погружается в тишину. Где-то вдали, на шоссе, Ягненок слышит проезжающую машину. Сначала совсем тихо, потом ближе, совсем рядом, и снова тише, пока звук мотора совсем не исчез. Она думает: «Что сказать? Хоть бы слово промолвил!»
Говорит:
– Я сегодня ходила к Кремерам штопать, помнишь?
Он молчит.
– Точнее, не штопала. У нее была ткань, я сделала выкройку и теперь шью ей домашнее платье. Она довольна, хочет отдать мне свою старую швейную машинку задешево и порекомендовать знакомым. За одно платье я могу получать восемь марок, а может, даже десять.
Но он все молчит. Тогда она осторожно говорит:
– Может, мы сможем хорошо зарабатывать. Может, выберемся из этой ямы.
Он шевелится в темноте, но снова замирает и ничего не говорит.
Ягненок терпеливо ждет. На сердце у нее тяжело и тревожно. Холодно. Она больше не может его утешать. Не знает, что сказать. Все бесполезно. Зачем бороться? Ради чего? Надо было еще вчера идти воровать дрова вместе с соседями.
В последний раз она поднимает голову, где горит бесконечное множество множество звезд; небо тихое и торжественное, но страшно чужое, большое и далекое. Она говорит:
– Малыш сегодня весь день спрашивал тебя. Он теперь говорит не «Пап-пап», а «Папа».
Пиннеберг молчит.
– О, милый, мой милый! – зовет она. – Что случилось? Скажи хоть слово своему Ягненку! Разве я уже ничего не значу? Неужели мы так одиноки?
Но ничего не помогает, ничто его не пронимает. Он не подходит к ней, ничего не говорит и, кажется, становится только более далеким.
От земли поднимается холод, он охватывает Ягненка со всех сторон, и вот уже нет ничего, только холод! Позади – теплый, красноватый свет в окне, там спит Малыш. Но даже наши дети уходят от нас, они принадлежат нам так недолго. Шесть лет? Десять? Всегда и всюду одно одиночество.
Она направляется к свету в окне. Что еще ей остается делать?
Тихий голос зовет ее:
– Ягненок!
Она не останавливается.
– Ягненок!
Вот домик, вот дверь, еще шаг – рука тянется к ручке…
Он хватает ее за плечо. Ее Ганнес держит ее и бормочет сквозь безудержные рыдания:
– О Ягненок, что они со мной сделали… Полицейский столкнул меня с тротуара… Прогнал меня, как бездомную собаку… Как я теперь смогу смотреть людям в глаза?..
И вдруг холода как не бывало – нежная зеленая волна подхватывает ее и его. Они поднимаются над землей все выше, звезды сверкают совсем близко. Она шепчет:
– Но ты можешь смотреть на меня! Всегда! Ты же со мной, мы вместе…
Волна поднимается выше и выше, и вот они снова оказываются на ночном берегу между Лензаном и Виком – тогда звезды были так же близко… Старое счастье, старая любовь… Все выше и выше от запятнанной земли к звездам.
И они вместе входят в дом, где спит их Малыш.