– Медик есть внизу?

– Две скорых.

– Пусть одна останется, перехватит ее. Нам только второго трупа не хватало.

Пасюков оказался и алкоголиком, и психически больным одновременно – страшная смесь. На первом же допросе он заявил, что ничего не помнит; когда ему показали фотографии Алисы, отрицал свое участие в происшедшем, потом разрыдался. Женя не рыдала, она была удивительно спокойна, что, по опыту следователя, было опасным признаком: в таком состоянии чаще всего и помирают от сердечных приступов, уж лучше бы орала.

– Вы не забудьте, – не удержался он, когда Евгения подписала протокол. – У вас младшая дочь сейчас нуждается в психологической помощи.

Женя кивнула.

– У вас есть куда повести ее? Есть психолог?

Женя развернулась и вышла из кабинета. Следователь развел руками. Психологическое сопровождение потерпевших в нашей стране нуждается в огромных доработках, и не его в этом вина.

– Надежда, – в кабинет зашел начальник ОДН Харов, – Филин, Марков, Герлецкий – знакомые фамилии?

– Мои поднадзорные, – кивнула Мохова. За последнее время она многих запомнила наизусть.

– На учет ты ставила их?

– Нет.

Харов пожевал губами.

– Плохо.

Обычно он не матерился, поэтому Надя недоуменно вскинула брови; начальник побарабанил пальцами по стенке.

– А почему не ставила?

– Оснований не было.

– Административки были на них?

Сушин уже понял: что-то не так; он потихоньку подобрал те материалы, которые могли бы вызвать вопросы, разойдись начальство на проверку, спрятал в тумбочку; прибрал на столе, сел ровно.

– Да, были протоколы. – В силу своей неопытности Мохова докладывала бодро, подробно, не замечая, что Харов уже наливается гневным румянцем. – На каждого отдельная папка у меня, со всеми решениями судов. Там штрафы в основном небольшие.

– Так какого ты хера в КНД не направляла решение о постановке на учет?! – взорвался наконец начальник. – У тебя и протоколы были, и семьи у них проходят как СОП, а ты все жопы им подтираешь! Пиши объяснение, почему они не на учете!

– Товарищ подполковник, – решил вмешаться Сушин, – разрешите спросить… случилось что?

– Случилось, мать его! Эти три урода зарезали таксиста! И давай теперь, отписывайся, почему по ним даже работу не проводили, когда у нас протоколов хоть жопой жри!

– А когда задушили? Может, мы задним числом…

Харов бросил на него испепеляющий взгляд.

– Нет. Мохова, пиши объяснение. Материалы по этим троим мне в кабинет через десять минут.

– Я что не так сделала? – дрожащим голосом спросила Надя, когда начальник вышел из кабинета. – Что мне в объяснении писать? Что теперь будет?

Сушин развел руками.

– Да как обычно. Выслушаешь от прокурора, что работать не умеешь. Может, взыскание влепят, если нужно будет перед руководством отчитаться.

– За что взыскание, я же работала?

– Что ты работала? Ты на учет преступников не поставила. А поставила бы, они бы ничего не совершили.

– Да как же так!

– Пойди в розыск, спроси, что там за дела.

Краеву с Гориным было совершенно не до пэдээнщицы, даже несмотря на «корпоративную этику». Филина искали без всяких результатов, Герлецкий пошел в отказ, а Марков плакал без остановки, и были опасения, что его заберут в больницу еще до избрания меры пресечения. Когда Надя Мохова попросила рассказать, в чем подозреваются подростки, Краев окрысился на нее, что ей должно быть виднее.

– Напали на таксиста, задушили его, деньги забрали, – немного сгладил грубость коллеги Горин. – Ты следователю характеристики напиши, он просил.

– Отрицательные?

– Нет, ёпта! – фыркнул Краев. – Положительные!

– Там будут отрицательные, – растерялась Мохова. Краев посмотрел на сотрудницу диким взглядом.

– Ты сколько работаешь?

– Второй месяц…

– Твою мать, понабрали детей по объявлению! Что эта, что участковый новый… работнички… Пиши отрицательные характеристики на троих и отдай следователю, нет, лучше мне лично отдай, а то еще обвиняемым отнесешь!

– А когда надо?

– Вчера надо!

Видя, что девушка совсем перестала понимать, что от нее хотят, Горин снова вмешался:

– Сейчас напиши, пожалуйста. Их под стражу нужно отправлять, там без характеристики никак. Пиши как можно хуже.

– Но тогда спросят, почему я их на учет не поставила…

– Они на учете не стояли?! – Краев присвистнул. – То есть моя соседка, которая на мопеде курицу сбила в пятнадцать лет, у вас на учете, а эти отморозки – нет?

– Не было необходимости…

– А после чего она возникает?!

– Надя тебя зовут, да? – спросил Горин. – Надя, иди и напиши на них характеристики, пожалуйста… Ты чего на нее взъелся? – спросил он напарника, когда девушка вышла. – Видишь же, что только начала работать.

– И что? Я когда только начинал работать, на меня все хвосты свесили и никто не смотрел, что новенький. А этим: вонь в квартире – съезди и помоги, три отморозка человека убили – а ПДН ни сном ни духом, не удивлюсь, если за нее сейчас придется характеристики писать! Полный дурдом.

– Ты знаешь, кстати, что Маркову будут избирать домашний арест?

– В смысле? – изумился Краев. – Он же в горло Белякову нож всунул.

– Ну, ему всего четырнадцать, мать болеет, без него не сможет, и он ревет все время. Боятся, что в тюрьме он руки на себя наложит.

– Туда ему и дорога.

– Ну ответственность-то никто не хочет брать. Да ему бежать некуда, – махнул рукой Горин. – Малолетка, ни денег, ни родственников.

– Да на хер ему родственники? Побежит куда и утопится. А нам потом ищи.

– Это само собой.

После того как Надя Мохова отдала характеристики, она снова поехала в составе комиссии в рейд; она не обижалась на коллег, точнее, проглотила обиду и старалась сосредоточиться на поднадзорных. Очередная квартира: в маленькой комнате душно, пахнет несвежим бельем, прелостью, лекарствами; воздух как будто сгустился возле стоящей в углу кровати. Окна закрыты, возможные щели прижаты плотными шторами.

– Проходите, проходите…

Маленькая суетливая женщина провела комиссию в комнату, пригласила присесть на диванчик, спохватилась:

– Да вы все не поместитесь… Борька, дай стул! Борька!

– На. – В проеме двери показался сутулый парень, с большим носом, запущенной кожей на лице. Он шваркнул стулом об паркет.

– Здравствуй, Боря, – сказала Кийко, которая снова была в составе выездной комиссии. – Как дела?

Парень посмотрел на нее с презрением и промолчал.

– У нас уже лучше, – заторопилась мать, – школу пропускать перестал, оценки подтянул… правда, Борь? – Тот дернул плечом. – Курит вот только, ну сейчас все курят…

– Ты перестал по притонам ходить?

– Он перестал, перестал! Ох, – от кровати, из-под одеял, послышалось ворчание, потом тихий, мяукающий плач, – я сейчас, сейчас…

Женщина просеменила к кровати, откинула одеяла, плач стал немного громче. Борис смотрел себе под ноги, губы его кривились.

– Борис, почему ты не ходишь на занятия с психологом?

Снова подергивание плечом без ответа.

– Если ты пропустишь еще одно занятие, я буду ходатайствовать о принудительном посещении. Со всеми последствиями.

Сотрудница лукавила: никто не мог без официального изъятия ребенка из семьи заставить его делать что-либо принудительно; но Таржины об этом не знали, поэтому мать поспешно сказала:

– Он больше не пропустит. Вы уж не судите строго. Он вот, за сестрой помогает ухаживать, может, и пропустил чего.

Сестра Бориса, одиннадцатилетняя Виталина, родилась с гидроцефалией и букетом сопутствующих диагнозов. Последние шесть лет она только лежала на кровати, еще могла самостоятельно глотать, но уже не могла сидеть или поворачиваться. Она постоянно лежала на кровати в углу, у батареи, и только глазами, кажется, определяла свое присутствие в этом мире. Надя Мохова посмотрела на ребенка и невольно вздрогнула: большая голова, худенькое тельце с безвольными скрюченными конечностями; девочка посмотрела прямо на нее, потом глаза закатились.

– Вот столько времени требует, – продолжала мать, поворачивая Виталину, чтобы проверить, сухая ли она. – А у меня еще бабулька… мама моя… в станице живет, тоже съезди, а за пенсией… а в магазин… Бориска помогает, вот, сам справляется… я пеленку поменяю сейчас, вы подождите…

Комнату наполнил запах нечистот; женщины стали поспешно собираться.

– Я предупредила, – еще раз повторила сотрудница администрации на выходе. – На особом контроле. На следующей неделе заеду еще раз.

– Заезжайте.

На улице представители комиссии задышали во все легкие, словно прогоняя из себя страшный запах убогости и болезни, пропитавший квартиру. Надя Мохова все еще вспоминала глаза девочки-инвалида.

– Обратите внимание на этого парня, – сказала Кийко. – Пристальное.

Мохова кивнула. Она уже не знала, как пристальнее относиться к своим поднадзорным – разве что в тюрьму их всех посадить, чтобы были под контролем. За последнее время она осунулась, похудела: сильно уставала на работе, да еще и пережитый стресс после выговора по делу о трех малолетних убийцах давал о себе знать – она стала тяжелее засыпать. Все хором говорили не принимать работу так близко к сердцу, но Наде становилось только хуже.

– Сегодня Борисовский районный суд вынес решение о заключении под стражу одного из обвиняемых по уголовному делу об убийстве таксиста; второго обвиняемого выпустили из зала суда под домашний арест. Третий фигурант уголовного дела объявлен в розыск. Напоминаю…

«Как – выпустили?»

Лана думала совсем недолго. Ей было очень страшно, но еще сильнее была ненависть. К убийцам и к тем, кто выпустил их на свободу, и к тем, кто писал такие законы.

В гараже мужа были пластиковые канистры с бензином. Ей было тяжело нести Милану, но она не хотела отпускать от себя тельце дочери. Милана улыбалась, что-то щебетала, хватаясь за волосы и за щеки мамы. Лане было плохо от того, что она собиралась сделать, но для себя она не видела другого выхода. Через полчаса они уже стояли возле ворот РОВД.

– Я хочу сделать заявление! – крикнула Лана. Естественно, никакой реакции. – Я хочу сделать заявление! – Она увидела двух выходящих из здания людей в форме. – Эй! Смотрите сюда! Смотрите сюда!

Головы повернулись. Лана поставила ребенка рядом с собой:

– Тихо, и не шевелись! – Руки словно сами откручивали пробку, сами поднимали канистру с воняющей жидкостью; она ливанула раз, другой, потом, пробормотав: «Прости», плеснула бензином на испуганно таращащую глаза Милану. – Это бензин! – закричала женщина. – Я подожгу себя и ребенка, если вы не выполните мои условия!

Еще пару раз на себя, один раз на дочь – и вот она подхватила Милану на руки, прижала к себе и достала из кармана зажигалку. Время остановилось.

Замкомандира взвода ППС Жижков и начальник следственного отдела Ляпин, которые как раз выходили из РОВД, на секунду оцепенели; потом мозги заработали в разных направлениях: Жижков соображал, как выбить зажигалку без риска для ребенка, Ляпин вспоминал, где находится огнетушитель и кого зовут в таких случаях первым, спецслужбы или пожарных.

– Спокойно! – крикнул Жижков. – Оставайтесь на месте! Мы вас выслушаем!

Подъехал уазик с дежурной группой, стал разворачиваться на парковку; Ляпин замахал им, чтобы остановились. Женщина что-то начала говорить.

– Не слышно!

– Я хочу добиться справедливости! Моего мужа убили, а его убийцы на свободе! Сегодня выпустили еще одного! Я на все готова, чтобы была справедливость!

– Чего она хочет?! – не понимал Жижков. Из окон РОВД начали высовываться головы любопытствующих; граждане, проходящие мимо, останавливались в отдалении. Собиралась толпа. Ляпин нырнул в здание и быстро сообщил о происходящем дежурному, тот – начальнику; из РОВД выбежал наряд ППС, стали «цепочкой» в десятке метров от Беляковой. Толпа продолжала собираться, и не из одних граждан: появились сотрудники следствия, розыска, пара участковых.

– Что у нее там, зажигалка?

– Воняет как! – Когда налетал ветер, бензиновые пары обдували лица собравшихся. – Как ребенка оттуда вытащить?

– Шмальнуть бы в нее. Зачем она ребенка потащила?

Белякова говорила еще что-то; напряжение в толпе росло, уже раздавались угрожающие выкрики со стороны гражданских лиц; подъехавший к РОВД Кожин увидел женщину с канистрой и понял, что спокойно поработать не удастся.

– Что происходит? Что случилось? Что собрались? – громко задавая вопросы, Кожин протискивался сквозь толпу. Он не растерялся, въехал в ситуацию с самого начала, но своей реакцией как бы снимал напряжение: люди на момент переключились с женщины, вцепившейся в ребенка, и сама женщина обратила внимание на него. А ситуация была аховой. Если в канистре действительно бензин, то травмы в любом случае будут. Понятно, что навалятся толпой, потушат, уж ребенка-то точно, но много ли надо тому ребенку ожогов; а если эта ненормальная его выронит? И это будет не попытка самоубийства психопатки, а «сотрудники РОВД не предотвратили трагедию». Что она не пошла обливаться под прокуратуру!

– Что делать? – вполголоса спросил Жижков, когда Кожин оказался на линии сотрудников, образующих живое ограждение. – Она вся в бензине.

– Давно стоит?

– Минут двадцать.

Женщина периодически быстро оборачивалась назад; руку с зажигалкой она держала по-прежнему возле своего живота, у одетых в колготки ножек ребенка. Но варианты обезвредить ее сзади оставались.

– Говорили с ней?

– Да. Ничего не понятно. Это жена того таксиста, которого убили.

– Зовут как?

– А я откуда знаю?

– Мать твою… Ну вы издеваетесь.

Никогда не угадать, что сделает в следующий миг человек, доведенный до крайности; а женщина явно относилась к этой категории. То, что она стоит двадцать минут, – либо скоро в ней закончится то, что сподвигло ее на опасный шаг, и она вернется в прежнее свое состояние, либо она вот-вот зажжет огонь. Кожин в очередной раз отметил с досадой, что в штат необходимо набирать квалифицированных психологов: не оперативникам, не участковым и не замкомандира взвода патрульно-постовой службы, насколько бы они ни были хороши, работать с суицидниками.