В некотором царстве, в некотором государстве жил-был мужицок-лесницок; он ходив лесовать недалеко и бив дици немного. Вот он и говорит сам сибе:

– Надо сходить подальше, можоть (быть), побью побольше.

Отправивсе по один день подальше и бьет всяково звиря много и слышит в одной стороне и крик, и рев, но не смев тово дни пойти туды. На второй день опеть жо идет в ту сторону лесовать и тожо бьет всяково звиря ощо тово больше и чиет тот жо крик и рев в той стороне; он опеть не смев туды идти, так оставив. Вот и на третий день идет туды жо и тожо бьет всяково звиря много и опеть слышит рев и крик; расположивсе: што будет – схожу, што там такое. Приходит к этому месту и видит: дерутце лев-звирь и черт. Вот этот лев-звирь и давай просить мужичка, чтоб подсобив эттово черта убить. И черт просит мужицькалесницька, штобы подсобив лева-звиря убить. Мужик думает сам сибе: «Не знаю, которово и убить? Если черта убить, то лев-звирь съест меня, а лева-звиря убить – черт помучит, помуцит, да живо жо оставит», – и решил льва убить. Вот он, взяв свое ружье, зарядив ево покрипце, и убил лева-звиря. Этот черт и говорит:

– Цем жо я буду тебя, мужицок, награждать? Здесь наградить мне нечцем, – пойдем жо, друг, домой, – там я награжу тебя цем-нибудь!

Приходят оне к черту, бросает этот черт шкуру левазвиря о пол и говорит своему отцю:

– Ах батюшко! Сколько я не ходив, а все-таки левазвиря погубив!..

– Ах дитя! – говорит отец. – Где тибе лева-звиря погубить?

– Да вот мне, батюшко, мужицок-лесовицок помог убить, я не знаю, цем жо ево и наградить?

– А вот што, дитя! – говорит старшой черт. – Есть у нас серебряное кольце, с руки на руку переложить – выскочат двенадцать молодцей, що угодно, то и сделают, отдадим ему, пусть он повисит под правую пазуху.

– Но этово, – говорит малой черт, – мало ему; вот што, друг, пойдем к цярю, у цяря есть много пастушков, пасут стада и делают утраты во всякий день много, и порядись ты у этово цяря пасти скота и будешь пасти постоянно сохранно и жалованье он тибе положит большое.

Приходит к цярю, и говорит мужицок на этих пастухов, што: «Вы, вот, ходите и много утраты делаете, а я буду ходить сохранно!» Вот ево цярь этот и порядив в пастухи и рядив ему сто рублев в лето: он и став ходить сохранно. Этих старых пастухов цярь посадив в тюрьму, им стало бедко на новово пастуха; и выходят цярские дити погулять к острогу, вот эти острожники и говорят:

– Эй вы, цярские дити! Подьте-тко сюды, цево-нибудь скажем про вашево новаво пастуха.

Дити подошли, они говорят:

– Ваш молодой (новой) пастух похваляетце достать из-за тридевять земель, из-за тридесять морей, из тридесятово цярства от бабки от довгоноски внуцьку Олену, прекрасну девицю.

Вот дити пришли домой и сказали своему отцю. Доживают до вецера, пригоняет пастушок скота сохранно, и призывает ево цярь на-лице и говорит ему таковы слова:

– Ну, вот што, молодець, достань мне сей жо ноци невесту от бабки-довгоноски внуцьку, Олену-прекрасную, не достанешь – голова долой!

Вот пастушок заплакав горьким горюцим слезами и вышев из цярства, да сам сибе и говорит:

– Эх, кабы на эту пору, на это времецько, да старо-прежний друг-черт!

А он тут и есть.

– О цом, – говорит, – друг, плацошь?

– Да вот так и так, – говорит, – цярь службу накинув.

– Однако какую?

– Да приказав достать из-за тридевять земель, из-за тридесять морей, из тридесятово цярства Олену, прекрасну девицю, взамуж.

– Эх, друг! – говорит черт. – Это нам не служба, а службишка. Садись за плеци!

Вот он сев за плеци к черту, и потащились. Несет ево черт и говорит таковы слова:

– Вот што, друг! Придем мы с тобой туды, а мне в дом зайти неприступно; в этот дом ты пойдешь все равно, што поло; у ворот стоят цясовые, но я напущу на их сон, все равно што мертвые будут. Когда в первую комнату взойдешь – спит простонародье; во вторую комнату взойдешь – спят солдаты; в третью комнату взойдешь – спят господа офицеры, и на всех я напущу мертвой сон; в четвертую комнату взойдешь – спит она, прекрасная Олена; заверни ты ее с постелькой всей и тащи по ком хоцешь, хоть по народу, не кто не пробудитце.

Мужик так и сделав; прошов три комнаты, взошов в четвертую, взяв ее с периной и потащив скорее, а все спят, как мертвые; приносит на улицю, садитце к черту за плеци, и потащились к цярю. Приходит он к цярю и кладет ее в прихожую. Эта девиця поутру встает и говорит сама сибе:

– Ах, Боже мой! где же я теперь лежу? у цяря в прихожей…

Вот приходит цярь к ней и говорит:

– Што жо, Олена, прекрасная девиця, идешь ли взамужество за меня?

– Ах, ваше цярское величество! отцево жо я нейду за вас, только есть ли у вас винцельное платье?

– Как жо, – говорит, – нет у нас платья?

Вот он отвел ей комнату с платьем; она день выбирает, другой и третий и не могла по уму прибрать платья.

– Ну, – говорит, – ваше цярское величество, когды умили меня достать, так умийте и мое винцельное платье достать!

Вот этово пастушка цярь опеть призывает к сибе на-лице и посылает опеть туда жо за платьем.

– Представь жо, – говорит, – к утру, а не представишь – голова с плець долой!

Пастух выходит из цярства и плацет тово тошняя.

– Ах, – говорит, – кабы на эту пору, да на это времяцько, да старопрежной друг-черт!

Он тут и есть.

– О цом, друг, плацешь? – говорит.

– Да вот цярь опеть службу накинув: приказав достать платье винцельное.

– Ну, – говорит черт, – эта служба ницево-таки служба! Но, давай постараемся, можот, достанем.

Вот пастушок сев к нему за плеци, и потащились опеть, несет ево черт и говорит:

– Вот што, друг, это платье у ней в каменном соборе и в алтаре под престолом. Вот мы когды придем к этому собору, у этово собора (есть) каменная ограда, и лежит тут обломков кирпицю много, ты бери один, которой поматеряя; в этом соборе будет совершатце служба, ты взойди в собор и встань за пецьку, а мне идти туды неприступно. Вот я обвернусь златорогой ланью, буду вокруг собора бегать, и служба остановитце, пойдут меня ловить и выйдут из собора все, останетце один монах, да и тот станет в окно смотрить. Вот ты (в это время) из-за пецьки выйди и этим кирпицем в тиме ево ударь и сними с ево монашеское платье и надинь на себя; тогды и возьми это платье из-под престола, выходи вон и лови меня, я тибе половлюсь.

Вот приносит ево черт к этому собору, – тоцьно, што в соборе служба идет, и взяв он кирпиць, которой поматеряя, заходит в собор и встает за пецьку, штобы никто не видав ево. А черт обвернувсе златорогой ланью и став бегать вокруг собору. Певцие увидали эту лань и остановили службу, друг по дружке и вышли все; оставсе один монах и тот смотрит в окно. Вот этот мужицок выходит из-за пецьки, этим кирпицом и зашиб монаха, сняв с ево монашеское платье и надев на себя; потом достав подвинецьное платье из-под престола, сунув ево за пазуху, выходит вон и ловит эту лань. А люди ему и говорят:

– Эх, монах! где тибе поймать эту лань? – есть полутше тебя, да не могут половить!..

Он одно: пробираетце к ней да дружелюбит, а эта лань подвигаетце к нему да лащитце. Поймав эту лань и сев на ее. Народ крицит:

– Монах, вались! нето увезет тебя, – а он держитце да думает, как бы скоряя уехать. Выехали на заполье, сняв с себя монашеское платье, повесив на кол, а сам сев к другу за плеци, и потащились опеть.

Приходит пастушок к цярю и кладет это платье в прихожую. По утру встает Олена, прекрасная девиця, и говорит:

– Ах, Боже мой! Где мое платье было, а топерь у царя в прихожой лежит.

Приходит к ней цярь.

– Ну, што жо, – говорит, – Олена, прекрасная девиця, идешь ли за меня взамуж топерь?

– Отцево нейду, – говорит, – ваше цярское величество, но есть ли у вас винцельные кони и карета?

– Как жо, – говорит, – у нас нет коней и кареты?

Вот он отвел ей конюшну, другу и третью; она день выбирает, другой выбирает и третий, – не могла по уму прибрать не коней, не кареты, и говорит опеть цярю:

– Когда умили, ваше цярское величество, меня достать, умили и мое подвинцельное платье достать, так умийте жо и моих тройку коней и карету достать!

Вот цярь опеть своево пастуха призывает и наказ наказывает, штобы к утру достать тройку коней и карету, а не то – голова с плець долой! Выходит пастушок из цярства и плацот ищо тово тошняя, да и говорит:

– Эх, кабы на эту пору, на это времецько старопрежний друг-черт!

А он тут и есть.

– О цом, – говорит, – друг, плацошь?

Он сказав, што так и так, царь службу накинув опеть.

– Какую жо службу накинув?

– Приказав, – говорит, – тройку коней винцельных достать и карету.

– Ага, – говорит, – да это служба! Ну, да все-таки пойдем, можот, достанем.

Вот и потащились добры молодци опеть. Эти кони и карета были у ней в синем море под каменной плитой. Приходят к синю-морю, черт посылает этово мужицька в лафку купить две свици воску ярово. Мужицек принес две свици воскояровых; одну свицю затеплив сибе, а другую товарищу. Черт и говорит ему:

– Вот што, друг! Когда вся свиця изгорит, а меня из моря все-т нет, то и ты валейся в воду, и тибе не жира! – сказав это и укурнув в море. Этот мужицок и давай ходить по берегу и дожидает своево товарища. Вот у ево половина свици сгорела, а черта все нет; вот ужо и немножко стает, – ево все нет, и став он уж к нокотку прилипать свицюшку и заплакав горькими да горючими (слезами):

– Видно, и мне не жира, – думает…

Вдруг по морю волна заходила, – это черт и идет на тройке; выехав на берег и вскрицяв:

– Успевай садитце, друг, скоряя!

Мужицек успев вскоцить ему в карету, и понеслись добры молодци: где у дома угол захватят – угол проць, где у церквей прихватят угла – главы покривятця. Вот черт и говорит своему другу:

– Вот што, друг! ни дойдем до цярства, ты их тпрруукни, а то все ваше цярство разнесем.

Не доехали оне до цярства, мужик и крикнув (лошадям) «тпррру!» – кони остановились… Вот оне доехали до цяря. Мужицек-пастушок вышов из кареты, привел этих коней к столбу тоценому и привязав к кольцю золоценому, надавав пшеници белоярыя и заходит к цярю в палаты, и дает знать государю, што привел таких-то коней. Царь призывает Олену, прекрасную девицю, на-лице к сибе:

– Ну, што жо, Олена, прекрасная девиця! Идешь ли топерь за меня взамуж?

– Отцево жо, – говорит, – нейду, ваше цярское величество, – коли вы умили меня достать и мое винцельное платье, и моих коней с каретой, ну, так ищо у этово своево верново слуги отрубите голову, – тогда я за вас иду взамуж.

– Нет, девиця Олена, не подымаютце у меня руки срубить головы ево, – сказав ей цярь.

Вот она взяла саблю и срубила голову самому цярю, и взяла этово пастушка за ушка и поцеловала ево во уста:

– Пусть жо ты мой муж, а я твоя жона!

Вот он и сев на цярство. Вот ево старопрежний друг черт и приходит (к нему) да говорит:

– Ах, друг! Сев на цярство, да не на руки куделя…

Мужицек день прожив, наступила ноць, ложитце с молодой жоной спать… Эта бабка-довгоноска изозналасе там, што ее внуцька увезена и за цяря взамуж отдана, и отпустила она своей силы три корабля, штобы это цяр-ство все пленить, головней покатить и цяря опалить. Старопрежной друг черт приходит к нему и колотитце:

– Ах, друг, – говорит, – спишь, да свою голову проспишь!

Вот он встав, в свою подзорную трубку поглядев (и видит): идет морем три корабля силы; он взяв это кольцо из-под правой пазушки, с руки на руку переложив и выскоцили двенадцеть молодцей:

– Цево угодно, ваше цярское величество? – говорят.

– А вот что, братци, – говорит он, – эту силу всю разбить и по воде разметать!

Вот эти молодци и пошли по морю, все равно как по земле, и всю силу разбили и по воде разметали, и приходят на прежнее место. Переночевали ноць, как ницево и не было; наступает день, живут (молодые) преспокойно; наступает опеть вечер и, как только што спать легли, эта бабка-довгоноска отпустила шесть кораблей силы, надо ей цярство покорить. Вот старопрежний друг черт опеть колотитце и говорит такие слова:

– Эх, друг, спишь, да свою голову проспишь!

Цярь встает, в подзорную трубку поглядев (и видит): идет шесть кораблей силы и тово ближе. Он торопесь кольцо с руки на руку переложив, выскочили двенадцать молодцей.

– Цево изволите, ваше цярское величество?

– Надо, братци, эту силу всю розбить и по воде разметать! Вот оне эту силу разбили и по воде разметали и воротились на старое место. Переночевали (молодые) ноцьку, как нечево не бывало, живут и день преспокойно, наступила третья ночь. Вот бабка-довгоноска отправила двенадцать кораблей силы и сама в легкой лодоцке поехала: надо ей узнать, куда сила девается. А старопрежний друг черт опеть приходит и колотитче:

– Эх, друг, спишь, да голову проспишь! – крикнув.

Царь встав, в подзорную трубку поглядев: идут двенадцать кораблей силы, а сзади идет и сама бабка-довго-носка в легкой лодоцьке. Он кольче с руки на руку переложив, – выскочило двенадчать молодцей:

– Цево изволите, ваше цярское величество?

– А вот што, братци, – говорит, – надо эту силу разбить, и по воде разметать, а бабку-довгоноску в гости созвать.

Оне эту силу всю разбили, по воде разметали, а бабку-довгоноску в гости созвали. Вот зять ее молодой стал угощать всякими напитками, в том цисле и сам напивсе, сделавсе очень пьян и лег спать.

– Как жо ты у моия бабушки силу губив?

– А своей, – говорит, – русской храбростью.

– Врешь, што-нибудь да есть у тебя?

Он спьяна то и сказав, што: «У меня под правой пазушкой на шовковой ленточьке есть серебряное кольче, – с руки на руку переложу, выскочит двенадчать молодчей, што надо, то и сделаюг». Вот и заснув. А жона ево возьмет да это кольче и срежот и выйдет с этой бабкой вон. Бабка возьмет это кольче с руки на руку переложила, – выскочило двенадчать молодчей.

– Цево изволите, бабка-довгоноска? – спросили те.

– Это чарство, – говорит, – все покорить, попленить, головней покатить и чяря опалить!

Вдруг это чярство и загорело, головней все покатило и самово чяря опалило. Эта бабка со своей внучькой села в лодку да и обратилась в свое место. Вот старопрежной друг черт и приходит к своему товарищу и говорит:

– Ах, друг! Я тибе говорил, што не на руки куделя…

Взял ево, посадив на плечи и унес домой. Принес домой и говорит своему отцю:

– Ах батюшко! У меня што над другом-то сделалось – всево опалило!

– А вот што, дитя, слезай-ко в подполье, у меня есть там кувшинчик о двенадчати рыльчях – принеси.

Черт этот кувшинчик достав и став лечить своево товарища, и вылечив, тот сделавсе ищо лутше прежнево; вот и говорит ему:

– А што, друг, не желаешь ли своей жоны повидать?

А он отвичеет:

– Эх, друг! Да где жо мне топерь свою жона повидать?

– Да ежели желаешь, – говорит черт, – так садись за плечи, сичяс посмотрим.

Вот он тут сев за плечи и потащилисе добры молодчы. Дорогой и говорит черт ему:

– Вот что, друг! Оне топерь с дорожки в бане моютче, а в баню мне зайти тут можно; возьми жо ты свою саблю и встань в передбанье, а жона твоя из бани пойдет, ты не тронь ее, а бабка пойдет, то как только она в двери голову покажет, я сзади немножко подпехну, – ты не зевай, руби ей голову саблей.

Приходят добры молодцы к этой бане, как есть оне с дороги моютце в ней; черт и забравсе в баню к ним, а мужицек встав в передбанье. Вот выходит жона ево из бани, сунула в двери голову и говорит своей бабке-довгоноске:

– Ах, бабушка! Русским духом пахнет!

– Што ты, дитя, – отвицеет бабка, – какой здись русский дух? Ты жила там, – тибе все русский дух и цюетце…

Вот жона и ушла из бани; бабка одна осталась в бане. Вот и она покатилась водой и пошла вон; во двери только што голову показала, черт сзади немножко попехнув, а мужицек и отсек ей голову, взяв за нос и бросив в море; на ногу встав, другую раздернув и тожо в море бросив. Пришов он к своей молодой жоне, берет ее за руку и отправляютце в свою местность, и построив он опеть свое цярство ищо лутше прежнево, и став он со своей жоной жить да цярствовать, тем и сказка концеетце!..

Вельский уезд. Зап. со слов Матушкина. 90-е годы