1898 г., сентябрь. Недавно мне пришлось слышать рассказ о домовом. Молодая баба, уроженка дер. Саломыковой Фекла Алтухова, рассказала мне случай, бывший с ее невесткой. У этой невестки был трехлетний сын, здоровый, славный мальчик. Однажды ночью мать этого ребенка была разбужена стуком отворяемого окна. Открыв глаза, она увидала влезающего в окно «хозяина», то есть домового. По виду он был похож на человека, одет «по-мужицки», на голове у него была огромная шапка, которую он не снял и в избе, а лица нельзя было разглядеть благодаря темноте. Влезши в окно, он подошел к лежанке и лег, вытянувшись во весь рост и низко свесив голову с лежанки. Бедная баба лежала ни жива ни мертва. Потом, собравшись с духом, она начала звать Феклу, когда та проснулась, она попросила ее открыть трубу, так как из печи будто бы идет угар. Фекла встала, зажгла лампу. Домовой исчез. Угара в печке не оказалось, и невестка призналась Фекле, что она позвала ее потому, что ей было очень уж страшно и рассказала ей о неожиданном посещении «хозяина». Вскоре после этого происшествия сын Феклиной невестки заболел и через несколько времени умер. Появление домового было принято бабами за предсказание смерти ребенка. Фекла сообщала мне еще, что домовой – или «хозяин», или еще «милак» – живет на чердаке – «на потолоке», – но ходит по всему дому и двору и «вещует», то есть является предупредить людей о приближении какого-либо несчастья.

Раньше я слышала, что при переходе в новую избу домового зовут с собой, «зазывают его». Я начала расспрашивать жену школьного сторожа.

– Скажи мне, Максимовна, как у вас зазывают домового, когда переходят в новую избу?

Старуха сначала отнеслась недоверчиво к моему любопытству.

– Не знаю, – отвечала она, – я молодая была, когда наши переходили в новую хату, может, старики и звали его как, не слыхала… А что?

– Да мне в Шелковке сказали, что его «зазывают», а я не поверила. Значит, неправда?

– Ды нет, гаворят надо зазывать… (Старуха, видя, что я спрашиваю серьезно, сделалась доверчивее.) Вот как совсем перейдуть у новаю хату, да придут у стараю, памолютца Богу и кличут «хозяина»: «Хозяин! Хозяин! От нас нятбивайси, пайдем с нами у новаю жилишшу…» Тах-та штоль, я не знаю.

Максимовна вдруг оживилась:

– Ен вот кого любя, усе кукобя[87], – заговорила она доверчиво и благодушно. – Лошадей и увесь скот жалея, кормя, лошадям коски заплетая, – так гривы позавьютца… Как мы уместя жили[88], дык раз што было. Мужики, балча[89], днем паложут лашадям корму, а ночью каму хотьца на гарот иттить? – Дык они днем свяжут визанку саломы, ды на тилегу на двор паложут, а повитерявши[90], атнясуть лашадям. Вышал раз мой девярь[91], слухая – хтой-та сало-мой шумить?

– Хтой-та?

Малчить.

– Мишка!

Малчить.

– Степка!

Малчить.

Пашел ен у хату. А ребята усе у хатя.

Што за казия![92]

– Ребята, вы у хатя?

– У хатя.

– Хто ш эта там саломой шумить? Как мужик уседно[93]. Пашли на двор: лошади усе целы, корм идять, и визанки на тилеги нетути… Мой девярь и кажа (говорит):

– Вот хозяин-то у нас какой! Скатину как любя, сам и корм нося… А вот куго ен не залюбя, дык возьмет, увес весь корм из ясел повыгрибя, да чужим атнисет, а сваи не евши… И бьет их… Усе падохнут.

– А если он не взлюбит какого-нибудь человека, что он делает? – спросила я.

– Да, гаварят; наваливаитца ночью, али шшипя (щиплет). У мине нивеска, дык уся у синяках, бала (бывало), ходя. Ды дужа (очень) шшипя, ажио кровь почернея…

– Что же далать, чтобы он не щипал? – опять спросила я.

– Ды хто зная, – отвечала Максимовна. – Ды ана балыматная (легкомысленная, пустая) была, нивеска мая: усе, бала, с салдатами, с палюбовниками… Нехорошая баба, Бох с ей. Туго (оттого) ие хозяин и шшипал.

– А вот у суседей наших «напушшено» было, – начала опять Максимовна, – хтой-то сярдит на их был, ды «изделал»[94]. Дык суседка сама видела двоих (домовых): адин у синей рубахе, другой – у красной, да пириметываютца.

– Как это «переметываются», – спросила я.

– Ды тах-та абнимутца, да павалютца абои, а потом ускочут, схватютца, да апять павалютца: играють. Дык у их вся скотина подохла, ничего, как есть, во дворе не было. Напушшено. Хто слово зная, ды сдурить, а чалэку ат етага плоха.

– А как это, говорят, домовой «вещует»? – снова спросила я.

– Бувая… Мая сяструшка сказывала: как узять ие мужа у салдаты, дык хозяин по ем голосил. Вот завтря иго везть, а нынча ани пашли у клетку спать. Мужик-то выпил – то-то прошшалси со сваими, – храпить, а сяструшка только стала дремать и слыша: хтой-та у клетку дверь растворил и лез им по нагах, патам зли стеначки прашел, у галавах астанавилси и начал голосить. Слов не выгаваривая, а тольки голосам: уу-у, у-у-у… Как вот бабы голосют. А сяструшка мая уробела, баитца мужа пазвать, да усе иго пад бок – толк, толк! А ен храпит, не слыша. Как праснулси ен, а она:

– Ох, Ликсан (Александр)! Што ш ты тах-та крепко спишь.

– А што?

– Ды у нас у галавах штой-та галасило усю ночь…

– А раз со мной была оказия, – продолжала разболтавшаяся старушка. – Начивала я у хатя адна как есть – наши были на поля. Задула свет, легла на печь, лежу и слышу: падшел ен к столу, узял са стола ножик – я, знать, забыла прибрать, ды тах-та ножиком:

– Дзы-ынь!.. Дзы-ынь!..

А потом как шварсня (швырнет) ножик наземь! А я лежу, ни оторопь мине не взяла, ни што. Тольки думаю, што ш ета я ножик не прибрала? Утром устаю – ножик наземи… А мне батюшка покойник усигда гаварил:

– Няставляй ножик на ночь на столе – грех!..

А старик сторож, муж Максимовны, сообщил мне, что он слышал, как «хозяин» прял на приготовленных прялках в то время, когда все спали.