Дом по Шахтерской, 17 Самбуров нашел быстро, хотя хаотичная застройка Адлера и Сочи часто преподносила сюрпризы. На навигаторе это два дома, стоящие рядом по одной улице, в реальности между ними пролегала козья тропка с резким уклоном, по которой пешком-то пройдет не каждый, а если желаете подъехать, то в объезд через пять улиц и эстакаду.

Он посмотрел в раскрытую папку на переднем сиденье. На первый взгляд в делах не было ничего общего. Жертву из Адлера убили в съемной квартире и привязали к стулу поясом от халата. Ее не раздели, не разрисовали кровью, кроме того устроили вокруг кавардак. Видимо, что-то искали и ограбили. Ограбление и стало официальным мотивом.

Убили Геннадьеву Олесю Валерьевну, тридцати четырех лет, заточкой, диаметром восемь миллиметров, с несимметричными краями и продолговатым желобком на боку. За эту заточку и уцепился Вольцев. Заточка самодельная, таких одинаковых не найдешь. Вольцев оказался прав. При детальном рассмотрении фотографий из дела оказалось, что шея жертвы перемотана шелковым шарфиком, из халата не просто вынут пояс, которым ее привязали, – полы халата сильно раздвинуты в стороны и спущены с плеч. Ее не раздели полностью, но ее раздевали. Самбуров закрыл папку и вздохнул.

Замок в двери не сломан, Геннадьева пустила злоумышленника сама. В принципе, мог представиться каким-нибудь мастером. Кроме того, люди часто не спрашивают, просто открывают дверь. Следов борьбы нет. Убийца напал внезапно.

– Что грабить в квартире в наше время? В съемной квартире большие суммы не хранят. Что у Геннадьевой было? Да, квартиру она сняла приличную, с современным ремонтом и с высокой квартплатой, прожила полгода. Хозяйка квартиры ничего плохого про нее не сказала. Порядочная женщина с достатком. Тихая, спокойная, чистоплотная.

Но грабеж все равно не вязался с картиной преступления. На нее не наркоман напал в подворотне. Убийца пришел в квартиру, рисковал встретить соседей. А что у нее грабить? Колечко с бриллиантом? Ноутбук? Телевизор выносить? Ради этого убивать человека?

За четыре месяца расследования ответов на эти вопросы не нашлось. Радость и облегчение, с которым майор МВД Заколюжнов, служивший в управлении по Сочинскому округу, передал Самбурову очевидный висяк, не могли скрыть ни служебное положение, ни сочувствие коллеге.

Но невозмутимого подполковника из Краснодара тревожило не это. Личная жизнь его тревожила. Собственная личная жизнь и встреча с Кирой. Он забрал папку и отправился поговорить с семьей жертвы. Вот тоже вопрос. Почему Геннадьева Олеся жила на съемной квартире при наличии мужа и большого красивого дома?

Еще до того, как Григорий припарковал железного коня на площадке перед добротным забором, он заметил «Мини Купер» Киры Вергасовой.

Подполковник внутренне напрягся, предвкушая не самый приятный разговор.

Внутреннее расследование из-за убийства Золоторева давно закончилось. Вольцев лично засвидетельствовал, что все прошло хорошо, и звал специалиста по психопатологии вернуться на работу. Вольцев знал, что девушка отдыхает у моря, и ничего не имел против длительного восстановительного отпуска. Но вот чего Дмитрий Юрьевич не знал, так это того, что о предложении вернуться Вергасову никто не известил.

Нельзя сказать, что у Григория был какой-то конкретный план, и даже приблизительного плана не было. Он прекрасно отдавал себе отчет, что ведет себя как страус, пряча голову в песок. Даже если сама Вергасова воспримет свой безвременный отпуск как прекращение сотрудничества и не станет ничего выяснять, Вольцев в конце концов ей позвонит и правда всплывет. Наверное, Григорию придется что-то объяснять. Как на это отреагирует Вольцев и уж тем более специалист по психопатологии, он думать не хотел.

Ему рисовалась идеалистическая картинка, как любимая ходит по дому, надувшаяся на правоохранительные органы, словно мышь на крупу, а он залечивает ее обиженное сердце вниманием и нежностью, залюбливает физически и духовно, задаривает подарками, сюрпризами, путешествиями и постепенно излечивает.

В конце концов она занимается какой-нибудь психологической работой – какой, они тоже придумают потом, – и живет с ним долго и счастливо.

В реальности она скорее всего будет злиться на него, он уже слышал слова: «Самбуров, ты как ребенок. Ты набила на лбу шишку – вот тебе за это игрушка. Это подмена заботы ограничением воли…»

Возможно, она даже придумает какой-нибудь извращенный способ мести.

Наплевать. Он защищает Вергасову от беды, даже если никто, кроме него, этой беды не видит.

Вот только серия эта случилась так не вовремя. Вольцев ни за что не позволит обойтись без специалиста по психопатологии. И Самбуров снова смалодушничал, отправил сообщать о приглашении Киры обратно на работу Аню, сдобренную присутствием Юны. Но укора и обвинений ему не избежать. По сути, так ему и надо. Все эти мысли с невероятной скоростью калейдоскопировали на его лице, пока Вергасова шла от своей машины к нему. Если бы она ставила целью разглядеть, что он чувствует и о чем думает, то ей пришлось бы остановиться и оценить длинную сложную серию знаков, но Кира не желала знать правду – она смотрела в его глаза, и сердце выпрыгивало из груди от радости видеть Григория.

Самбуров молча сжал ее в объятиях, зарылся носом в волосы. Она пахла чем-то горько-цветочным. Она пахла его Кирой. Он чувствовал, как она трется носом о его грудь, как прохладные пальцы скользят по шее, как дрогнули плечи.

– Хороший дом. Приличный район, – начала говорить девушка, чуть отстранившись и пропустив приветствие. – Жертва скорее всего не случайна… Я соскучилась.

– Я тоже. Мне было сюда по пути. Вечером я бы приехал к тебе. Аня же привезла дело? – Самбуров услышал в собственном голосе ноты чувства вины, и это покоробило его. Какого черта? Он руководит группой. И как будет идти следствие, решает тоже он. Григорий отмел чувство вины как несущественное и попытался смерить девушку строгим взором. Получилось, кажется, не очень. Во всяком случае, на сияющей физиономии Киры это не отразилось. Самбуров просто спросил:

– Как ты узнала адрес жертвы?

– А как ты узнал название моей гостиницы? Юна и Аня приехали точно по адресу.

Самбуров подумал и нахмурился.

– Ты не могла за мной проследить. У тебя нет доступа к базам МВД.

Кира засмеялась его непосредственности.

– Я? Нет. Не имею таких возможностей, поэтому пришлось отсмотреть новости и соцсеть. В соцсети жертвы есть фото из вон того кафе, – Кира указала ладонью на вывеску кофейни, – и фото мальчика, сына, на фоне школы. Школа вон там, за углом. Но самое интересное: ее объявляли в розыск полгода назад. Сохранился репортаж местной журналистки прям от этого дома, – Кира кивнула на забор.

– В розыск объявляли, но муж забрал заявление, объяснил, что нашлась, – задумчиво покивал Самбуров. Казалось, он слушает голос Киры, как он звучит. А смысл слов проходит мимо.

– Соцсети хранят все, – загадочно улыбнулась девушка.

Григорий презрительно фыркнул. Его обычная реакция на соцсети:

– Когда люди выкладывают фотографии в сеть, они не думают про безопасность. Иногда все настолько неприкрыто, что даже искать ничего не надо. Преступники могут позволить себе быть не шибко сообразительными.

Кира лишь пожала плечами.

Самбуров внимательно всмотрелся в ее безмятежное лицо, в улыбающиеся глаза, едва заметные под солнцезащитными очками. Он не нашел в них ни упрека, ни укора.

Если бы Кира могла подслушать его мысли, она бы пояснила, что дает ему возможность сохранить лицо и не заводить никому не нужный разговор.

Да, она понимает, что Григорий предпочел бы, чтобы она ушла из отдела. Может быть, его доводы не так уж беспочвенны. Но она не хочет уходить. Она страстно желает заниматься тем, чем занимается. Так что одному из них придется уступить. На ее стороне Вольцев. Уступить суждено Самбурову.

Кира давала ему возможность сохранить лицо и сделать вид, что никакого противостояния нет. Что все так, как он сам и планировал. Ей вовсе не хотелось тыкать в него, словно палкой в улей, и вытаскивать из него клещами, что да, он вынужден подчиниться приказу начальства и она остается вопреки его желанию. Иногда, если людям дать возможность сохранить лицо, можно многое получить в благодарность. Она рассчитывала получить терпимость Самбурова к ее присутствию в расследовании.

Кира полистала папку с делом об убийстве Олеси Геннадьевой.

– Патологоанатом написал, что за три месяца до убийства она прервала беременность, – задумчиво произнесла Кира.

– Это сочли несущественной деталью, к делу не относящейся, – пожал плечами Самбуров.

– Пошли к мужу, заодно спросим, – предложила Кира.

Вопреки обещаниям майора Заколюжного, их никто не ждал. Во дворе аккуратного, отделанного современными материалами дома громко, драматично, но демонстративно сдержанно ругались мужчина лет сорока и женщина, годящаяся ему в матери. Ругались настолько самозабвенно, что вошедших не заметили. Судя по тому, что довольно взрослая девчонка лет шестнадцати, сидящая на веранде, не обращала на них ни малейшего внимания, ругались регулярно.

Пацан лет десяти плескался в бассейне, на голове у него было что-то вроде шлема. Мальчишка лупил руками по воде, дергался и подпрыгивал. Где-то там, в виртуальных картинках шлема, играла красками другая действительность.

– Личная жизнь у тебя будет, когда детей вырастишь. А пока здесь твоя личная жизнь. Я своих вырастила и не обязана еще на твоих батрачить, – прошипела статная ухоженная дама с модной короткой стрижкой.

– В доме постоянная помощница по хозяйству и приходящий репетитор. Когда, интересно, ты успеваешь батрачить? – упирался мужчина. – В конце концов, внуки должны быть для тебя важнее, чем твоя йога и посиделки с подругами.

– То есть тебе дети не должны быть важны, а мне должны? Тебе нужно личное пространство, а мне нет? С чего вдруг твои дети должны быть мне важнее собственного здоровья? – Женщина раздувала ноздри и так амплитудно дрожала, что явно переигрывала. – Ну уж извини, сынок. Твоя работа заканчивается в шесть. В шесть пятнадцать я ухожу – именно потому, что не хочу опоздать на свою йогу. И в субботу, и в воскресенье своими детьми ты занимаешься сам, потому что у меня подруги и личная жизнь!

– В конце концов, я налажу свою жизнь, и мы освободим тебя… – интонаций в голосе мужчины было немного. Этот разговор происходил не первый раз. Все выучили свои роли и произносили реплики в полсилы, как во время первых репетиций в театре.

Тут хозяева дома заметили гостей.

– Извините, – мужчина кивнул, не глядя на корочку. По всей видимости, все-таки вспомнил, что ему звонили по поводу визита следователя. Он представился: – Александр Семенович Иловайский. Можно Александр, – и извиняющимся тоном прибавил: – Прошли времена, когда бабушки с радостью нянчили внуков. Проходите.

– Григорий Сергеевич Самбуров. Кира Даниловна, консультант по психопатологии.

– Расследование сдвинулось с мертвой точки? – Женщина презрительно вскинула одну бровь. – Появился подозреваемый? Выяснилось, кому понадобилось убивать Олесю?

В ее голосе явно сквозило пренебрежение, недоумение. Адресовалось оно, похоже, к погибшей невестке. Женщина дернула одним уголком губ и едва заметно взмахнула рукой, хотела приложить руку к груди, но сдержалась. Быстрый жест, противоречащий по смыслу словам. Маменька-то лжет.

– Это моя мама, Галина Семеновна Иловайская, – представил Александр.

Он кидал на мать выразительные взоры, призывал к спокойствию и требовал не выносить сор из избы.

– Похожее преступление произошло в Краснодаре. Убита женщина. У нас есть основания полагать, что действует один и тот же человек. Собственно, поэтому возникли еще вопросы.

– Убита еще женщина? – Галина Семеновна нахмурилась и оценивающим взглядом посмотрела на Киру. – А вы консультант по психопатологии? Это отклонения в психике… Ее что? Маньяк убил? Олесю?

– Мы предполагаем, да, – подтвердил подполковник Самбуров и продолжил: – Как вела себя ваша жена до убийства? За месяц до несчастья или раньше? Было что-то странное? Беспокойство, тревога, страхи? Может быть, ей угрожали?

Александр смотрел удивленными, широко раскрытыми глазами.

– Маньяк? Не может быть! – смешался супруг, еще не понимая, как на это реагировать.

Люди по-разному относятся к маньякам. К тому, что их близкий человек стал его жертвой тоже. У кого-то интерес и любопытство. Ну не частый случай, прямо скажем, попасть в лапы злонамеренного убийцы. У кого-то страх и ужас. А вот мужья обычно, стыдятся того, что до их супруги добрался одержимый психопат.

Все понимают общую картину. Маньяк выбирает одинокую женщину, ту, которая без сопровождения шла в темном переулке, ту, которую не встретили с работы, ту, с которой не оказались рядом близкие. Это означает, что мужчина пренебрег, не смог, не защитил ее. Он виноват. Чувство вины первым и отражается на лицах мужей. Но с Александром творилось что-то другое. Чувство вины тоже, но еще стыд и…

– Очень может быть! – четко и громко произнесла его мать, не забыв презрительно поджать губы.

Ее высказывание отвлекло Киру. На Иловайскую уставились три пары глаз, и она пояснила:

– Маньяки же выбирают жертву? То есть, я хочу сказать, больной псих, когда выбирает, на кого напасть, он же заведомо выбирает слабого, неуверенного, беспомощного человека. Я читала о таком. Психологическую жертву? Очень даже понятно, почему он выбрал Олесю! – ликования в голосе нельзя было не заметить. – Она такой и была!

– Мама!

Кира медленно кивнула, посмотрела понимающе и с интересом:

– Психология жертвы подразумевает под собой определенный поведенческий стереотип. Вы верно его описали. Действительно, часто именно таких жертв выбирают убийцы. С ними будет проще, они оказывают меньше сопротивления. Психологический портрет убийцы еще в процессе составления: характерные признаки, метод и последовательность действий убийцы, – спокойно произнесла Кира, не выпуская из поля зрения мужа и свекровь жертвы.

Они разговаривали на веранде, и взрослая девочка, которая, по всей видимости, была дочерью убитой, не могла не слышать, о чем шла речь, но она не проявляла ни интереса, ни любопытства. Удивительно. Пацан из бассейна тоже не обратил внимания на гостей. Дети, будто закуклились каждый в свой кокон и не спешили вылезать во внешний мир.

– О! В Олесе этого было предостаточно! – фыркнула свекровь и тише добавила: – Она была жертвой и хотела ею быть! Дело в том, что многим мужчинам нравятся этакие бедные малышки с оленьими глазами. С ними легко быть героями. Мужчины часто попадаются на эти хлопающие реснички и дебиловатый открытый рот. Лохушка деревенская. Серенькая тихонькая неуверенная мышка.

Александр кинул на мать очередной осуждающий и призывающий к порядку взгляд.

– О! Не смотри на меня так. Это очевидно при одном взгляде на нее, – отмахнулась мать. – Ты знал, на ком женился. Более того, ты специально на ней женился, потому что предполагал, что она станет хорошей хозяйкой и матерью. Только она была уборщицей и кухаркой, а не женой и хозяйкой.

Александр тяжело вздохнул и сдержанно вставил:

– Олеся действительно была тихой и скромной женщиной. Из дома почти не выходила. Занималась детьми. Нет, я не замечал никакого беспокойства или чего-то странного в ее поведении. Все неожиданно и внезапно произошло.

– А могу я взглянуть на ее комнату? – спросила Кира. – Вы же спали раздельно?

Александр рассеянно пробормотал:

– Да. Часто. Беспокойный ребенок. Откуда вы узнали?

Кира мило улыбнулась.

– Догадалась. – Она повернулась к свекрови. – Покажете мне дом?

Они прошли в дом. Галина Семеновна широко развела руками, приглашая Киру осматривать, все, что та пожелает.

– Если вы хотите увидеть личное пространство моей невестки, то следовало бы изучить кухню. Но здесь вы уже опоздали. Прошло четыре месяца, и я давно наняла клининг и кухарку. Все прибрали и привели в эстетичный вид. Для того, чтобы иметь образцовое хозяйство, нет необходимости жениться на Золушке. Мужчине вообще лучше жениться попозже, состоявшимся человеком.

– Вы считаете, Александр рано женился? – спросила Кира как бы между делом, но внимательно следя за реакцией Галины Семеновны.

– Да, но не только в этом дело. Олеся едва достигла совершеннолетия и сразу оказалась в положении, иначе я бы не дала Александру возможности на ней жениться. Он старше ее. Ему-то как раз было пора обзавестись семьей. Не в этом дело, – снова повторила бабушка двух внуков. Она была честна. С удовольствием делилась с Кирой своей жизненной позицией. – Олеся ему не подходила. Заключая брак, следует выбирать пару себе под стать. Если ты из хорошей семьи, если ты с прекрасным образованием, имеешь манеры и привык к изысканным обедам и развлечениям, жениться надо на той, кто оценит, принесет похожее в семью, приумножит и должным образом воспитает детей. Олеся была бы прекрасной женой какому-то простому мужчине, рабочей профессии. А нашей семье следовало соответствовать. Она понятия не имела об искусстве, литературе, ничем духовным не интересовалась, только булочки пекла и борщи варила. Ходила по дому в штанах и футболке, не сервировала стол, разрешала детям играть повсюду, есть в любое время, а не по расписанию. Все по-простецки. В нашей семье совсем другие требования. Олеся просто не пара Александру. Женитьба на ней – его роковая ошибка.

Кира огляделась по сторонам. Если следы борща и булочек когда-то и были в доме, их давно извели. Столовая, гостиная и кухня блистали стерильностью и неприкосновенностью. Казалось, здесь никто никогда не готовил и не ел. Что ж, нанятые специалисты справлялись со своей работой, если им было выдано задание обеспечить образцовость. Образцовость чистоты и пустоты журнальной фотографии.

– Лидия, помощница по хозяйству, готовит только для нас с Андреем. Мы вегетарианцы, – с некоторым вызовом продолжила Иловайская, – после смерти Олеси я ввела этот протокол питания для ребенка. У него задержка развития. Олеся имела проблемы с генами. Кто-то из предков наверняка был алкоголиком и недоразвитым. Она, конечно, не признавалась, что болезнь ребенка ее вина, ну и понятно: родственников уже не проверишь, надо жить с тем, что есть. Думаю, питание и правильная физическая нагрузка многое смогут компенсировать. Я пытаюсь привить ему правила, распорядок дня. Не называю уменьшительно-ласкательным именем. Я вообще считаю, что для мальчиков это вредно – все эти «Лешенька», «Андрюшенька», «Сереженька». Александр ест на работе. Виктория не ест вообще. У нее анорексия. Знаете же? Вы же психолог? Психологические проблемы с пищеварением – это отрицание авторитета матери. В сознании человека с матерью ассоциируется кухня. Вот девочка и не ест, боится стать такой, как мать, или не хочет встать на сторону матери в ее противостоянии с мужем.

– А у Александра и Олеси было противостояние? – насколько смогла, легко и спокойно спросила Кира. Она следила за мимикой и интонациями Галины Семеновны, размышляя, сколько раз женщина выкладывала невестке свою точку зрения как единственно верную. Иловайская не замечала ничего, вся погрузилась в свою теорию.

– У мужчины и женщины в браке всегда противостояние. Он хочет домашнюю заботливую курицу в доме, блестящую богиню, достойную восхищения, в гостях и доступную, покорную развратницу в постели. Редкая женщина подобное вытягивает, поэтому стремится доказать, что ценность только в том, что она может дать. Чаще и вовсе транслирует что есть. И так сойдет.

По гордо задранной голове Кира поняла, что себя Галина Семеновна причисляет к тем редким женщинам, которые осилили эту трудную задачу.

– Олесю можно понять. Где взять то, чего нет? Уж такой она уродилась, в простой семье росла. Здоровьем, опять же, была слаба. Поэтому и оба ребенка получились с проблемами. Она их закармливала, все время трясла на руках, говорила, что не дает им плакать. Жесткость и строгость, необходимую в воспитании, не проявляла. Не умела… Это комната Виктории. – Иловайская продолжила экскурсию по дому, а Кира отметила, что бабушка без стеснения распахнула перед посторонней гостьей дверь спальни внучки. – Она сама выбрала это помещение, хотя изначально оно не планировалось под спальню: очень большие окна. После ухода матери даже уговорила отца сделать выход отсюда на веранду, чтобы вот эту дверь закрыть. Виктория хотела иметь отдельный вход. Но я не позволила портить вид дома с лицевой стороны, да еще перед сезоном ветров и дождей. Вообще не лучшая идея потакать детским капризам.

Кира улыбнулась, кивая, что можно было расценить и как согласие, и как реакцию на осмотренную часть дома.

Похоже, у девушки противостояние не с матерью.

– На втором этаже большая так называемая хозяйская спальня и детская для Андрея.

Они поднялись по узким ступеням, Кира задержала взгляд на семейном портрете.

– В доме много фотографий. – Кира указала на написанный маслом портрет, на котором не было матери семейства. – Здесь нет Олеси. И на фото тоже. Вы сняли их после смерти Олеси?

– Частично. Их и не было особенно много. Иногда с детьми. Но они обычные, бытовые. Олеся на них неприбранная, в неуместной для фото одежде. Она вообще не любила фотографироваться. Стеснялась. На семейный портрет маслом и вовсе было не уговорить. Никто не хотел позировать по-человечески. Пришлось всех рисовать отдельно. Поэтому картина получилась несуразная. А семьи у них не получилось вовсе. К комнате мальчика примыкает небольшая… Небольшое помещение. Там оставалась ночевать Олеся, чтобы не беспокоить мужа ночными вскакиваниями к ребенку. Он спал беспокойно.

– А сейчас?

– А сейчас с ним никто не носится, и он спит нормально.

Кира кивнула, оглядывая комнату мальчика и понимая, что сейчас никто не знает, как он спит. Она внимательно осмотрела комнату, в которой ночевала Олеся, ее немногочисленные вещи. Полистала толстенькую папку, забытую хозяйкой на подоконнике. Рецепты блюд с картинками, пара медицинских рецептов, видимо, для детей, письма от сына крупными буквами: «Мама, я тебя люблю».

– А вы не живете сейчас здесь?

– Боже упаси! – всплеснула руками Галина Семеновна, распахивая перед девушкой хозяйскую спальню. – Жить со взрослыми детьми? Ну уж нет! Это же постоянная борьба в себе между женщиной и бабушкой. Я желаю жить женщиной. Как мать я свой долг выполнила. Не вижу никакой необходимости помогать взрослым детям. Если только советом. Только советом.

– Почему у Олеси другая фамилия? Почему она оставила девичью? – Кира беззастенчиво гуляла по просторной комнате в светлых тонах, рассматривала пустой туалетный столик, открыла гардероб. Она осторожно провела рукой по ряду рукавов, принадлежащих шелковым блузкам. Их копия мягко обнимала плечи ее спутницы.

– Александр не дал ей своей фамилии. При заключении брака мужчина дает свою фамилию женщине, если хочет продемонстрировать, что она его женщина. Его пара. Он принимает ее в семью. Иловайские – древний донской род. Среди предков есть князья, графы, генералы. Родовое имение под нынешним Донецком располагалось. Наша родословная диктует свои условия. Олеся сразу не получила нашу фамилию, но предполагалось, что, когда она станет достойной войти в род, она поменяет фамилию.

– Если захочет, – не удержалась Кира. – А то ведь на достойность проверка с обеих сторон идет.

Галина Семеновна из древнего донского рода, вытаращила глаза, вздохнула и хотела что-то сказать, но Кира не дала ей этого сделать.

– А когда Олеся была жива, вы часто приезжали в гости? К сыну, к внукам?

– Регулярно. Когда выдавалось время. У меня свой график, я выделяла в нем время.

Они вернулись на веранду. Самбуров уже выяснил все, что нужно, и ждал Киру. Виктория и Андрей остались на тех же местах.

– Скажите, Александр, почему вы не рассказали следствию, что ваша жена от вас ушла? Она давно не жила с вами. Испугались, что сочтут подозреваемым?

– Она в магазин вышла и пропала. Это есть в… деле… Я рассказывал… Ее искали. Я обращался в социальный фонд «Найди человека» и в волонтерское движение, – он неуверенно махнул рукой в сторону папки в руках Самбурова. – Когда ее убили, я решил, что похищал ее как раз тот человек.

– Я не о походе в магазин, после которого вы объявили ее в розыск, а потом забрали заявление. Тоже странный поступок, больше похожий на обеспечение себе алиби. – Специалист по психопатологии хмурилась и сверлила Александра суровым взором. Он вдруг утратил весь свой лоск и деловитость, растерялся и начал суетиться. – Я о длительном периоде, в котором Олеся уже не жила с вами. Когда она ушла? Осенью, я полагаю. В октябре? Потом вернулась, и что? Захотела развод?

– Нет! Она не собиралась от меня уходить! – пылко выкрикнул мужчина. – Это временно…

– Вы еще заявите, от таких, как вы, не уходят! – проговорила специалист по психопатологии. – Уходят. Когда мужчина заводит любовницу, сразу появляется вероятность, что жена подаст на развод. А у вас любовница уже давно, и не первая, по всей видимости. Олеся годами мечтала избавиться от этих мук. Готовилась к уходу. И ушла. В ее шкафу висят осенние вещи, флисовые костюмы, куртка, которыми она тогда пользовалась. У сына ивент-календарь[2] за прошлый год. Он забросил его, потому что они перестали заниматься им с матерью. Ваша дочь захотела переделать вход в свою комнату, – Кира обернулась к матери мужчины: та быстро моргала, на лице читалась полная растерянность; видимо, нынешних представителей древнего донского рода не учили держать лицо, – после ухода матери, но вы имели в виду не смерть матери, это случилось в мае, а время перед сезоном дождей. В Адлере это ноябрь-декабрь. Что произошло дальше?

Кира выдержала паузу, глядя, как родственники справляются с непониманием происходящего.

– Вы были уверены, что она пожалеет об уходе и вернется? Не сомневались, что Олеся не сможет без вас и без детей? Но она устроилась на работу, сняла хорошее жилье, ушла насовсем. Потом пришла, чтобы официально развестись? – Кира предполагала по мелким деталям, которые разглядела в доме, практически угадывала. Но подтверждение своему рассказу видела на лице Александра. – Она встретила кого-то? Рассказала об этом вам? Что дальше? Вы не смогли этого вынести? Удивление? Страх? Паника? Изменщики часто искренне впадают в шок от того, что оказались на месте тех, кому сами изменяют.

– Вы еще скажите, что это я ее убил! – выкрикнул последний аргумент мужчина.

– Убил? Нет, не скажу. – Кира сложила губки бантиком и хмыкнула, выражая сожаление. – Маленькие ладошки, мелкие жесты, жизнь по правилам. Вы не способны на убийство. Вы всю жизнь живете по порядкам авторитарной матери, которая точно знает, как надо жить. Боитесь сделать шаг в сторону. Я и любовнице-то очень удивлена. Практически вызов порядку и закону в лице строгой матери.

Не оглядываясь на Иловайскую, Кира выставила в ее сторону ладонь.

– Да-да. Вы заняли своими блузками половину гардероба, а даже не живете с ними. В доме совсем нет фотографий Олеси, только в комнате сына. Вы вычистили все ее следы, едва женщины не стало. Настойчиво выставляете кучу глупых и неважных правил, как жить, поддерживая имидж родословной, которая никому не нужна. – Кира ткнула пальцем в Александра. – Ваш предел отклонения от правил – это любовница. Могу поручиться, что вы ее больше от матери скрывали, чем от жены. – На лбу мужчины резко очертились морщины, и уголки глаз дернулись вниз. Кира поняла, что и тут угадала. – Убить вы не способны, а вот ворчать, изводить упреками, ругать, внушать чувство вины и ненужности – как раз про вас. Вы годами объясняли Олесе, какая она некрасивая, толстая и неинтересная. Естественно, должна быть благодарна, что вы на ней женились, и беспрекословно терпеть все, иначе останется одна. Маменька ваша изо дня в день объясняла ей, в чем именно она плохая жена, недостойная супруга и никудышная мать. Даже детей здоровых родить не смогла. У сына задержка развития, у дочери анорексия. Какая она скверная претендентка на то, чтобы стать членом вашего рода. Чтобы носить фамилию Иловайских – это нужно еще заслужить, – передразнила Кира писклявым голосом. – Самих-то не выворачивает от снобизма?

Кира прошла по веранде и развернулась к обоим представителям семейства. Девушка говорила ровным и спокойным тоном. Виктория, дочь погибшей женщины, вынула из ушей наушники, прислушиваясь к разговору. Девочка побледнела, ее накрыло чувство вины. Кира везде попала.

– Вы ни разу не вставали на сторону жены. Только добавляли сомнений и мучений. А потом что-то случилось, и Олеся взбунтовалась.

– Она бросила детей! Хорошая мать не оставит своих детей! – возмутилась Галина Семеновна.

Кира повела рукой, оглядела дом, веранду, двор.

– Красивый дом, налаженный быт, родной отец, домработница – это не похоже на «бросила». Дочь взрослая, некоторые моменты воспитания ей не повредят, а с сыном она наверняка виделась. Вы просто не удосужились выяснить, что происходит с ребенком. А традиционно завалили правилами. – Кира пожала плечами, на мгновение остановив взгляд на бассейне.

Она еще могла добавить про уход от реальности у десятилетнего мальчика и про психологию анорексии у девочки-подростка, но тут лучше нужно обращаться к специалистам. С обстоятельствами жизни Олеси все было ясно, обсуждение семейных проблем к делу не имело никакого отношения.

– Итак, она ушла. Когда?

– В ноябре, – просто ответил Александр. – Примерно за полгода до того, как ее убили. Она оставила записку. Сказала, что от меня ей больше ничего не надо. На имущество не претендует. Дети решат сами.

– Записку вы не сохранили?

– Нет. Я тогда обалдел и… и… не знал, что делать.

– Побоялись сказать маме, – договорила за него Кира.

– Да, – тихо признался мужчина. – Надо было подумать, как это все объяснить. Олеся же не оставила мне возможности нормально все сделать… По-хорошему. Как-то рассказать людям, что это она… все…

– Ты сказал, что у нее заболела мать! – зашипела Галина Семеновна, получившая возможность призвать сына к ответу за ложь.

– Потом поскандалите, – махнула Кира на нее рукой. – К кому ушла Олеся?

– Я не думал, что к кому-то. Ну какой у Олеси может быть мужчина? Ну нет!

– А еще вы думали, что она вернется, – покачала головой Кира.

– Ну конечно. Она виделась с Андреем, я знал это. Ну, думал, она выжидает, хочет, чтобы я бросил Алину… это любовница.

– И она вернулась, – продолжила Кира. – Зачем?

– Я думал, она приползет просить прощения. Не сможет без меня, без нас жить, – Александр неуклюже указал на Андрея, и получилось на мать, хотя, скорее всего, имел в виду дочь. – А она вернулась за документами, вещами какими-то… и она вела себя странно. Я не понимал, что она говорит. Что вообще происходит. Она спрашивала, почему у нас не было еще детей? Говорила, что ради ребенка она бы согласилась со мной жить некоторое время… Какого ребенка?

Кира нервно постукивала ноготками по перилам, она о чем-то рассуждала.

– Она была беременна. Олеся была беременна и не знала, от кого, – тихо ахнула Кира. – Вот он, смысл этих хождений – ушла, потом вернулась.

– Нет! Она не могла быть беременной. У нас не может быть детей. У меня не может. Это невозможно. Стопроцентная гарантия…

– Вы сделали вазэктомию[3]? – Кира почти смеялась. – Смелый шаг! Целое решение! Вы тогда сказали Олесе об этом, или она давно знала?

– Да. Нет. Я не помню. – Александр вконец потерял нить разговора и уже не контролировал, что услышит его мать и как ему придется оправдываться.

– Какая вазэктомия? Это что такое? Это же ты сам, собственноручно… – до матери наконец стало доходить.

– Вряд ли сам. Без вмешательства специалиста тут не обошлось, – хихикнула Кира. Она бы с удовольствием посмотрела, как рушатся мечты Иловайской на длинный и богатый наследниками род и на то, как она набросится на собственного нерадивого потомка. Но пора было сворачиваться.

– Ты в своем уме? Что ты натворил? – вопила Галина Семеновна, и взрослый здоровый мужик сгибался под ударами.

– Алине нельзя иметь детей! Беременность может ее убить! – неловко прошептал он, и мать зашлась на вдохе, выпучила глаза, наверняка готовилась упасть в обморок.

– Кто тот мужчина, к которому ушла Олеся? Имя. Чем занимается? – прервал всеобщую истерию громогласный возглас Самбурова.

– Я не знаю. Я не думал о мужчине, – как-то неловко взвизгнул Александр.

– Вы понимаете, что, укрывая эти сведения, вы препятствовали следствию? Это преступление, – холодно сообщил подполковник.

– Я ничего не знаю. Я только потом понял, что она к мужику ушла. Мне сначала даже в голову подобное не приходило.

– Зачем объявили ее в розыск?

– Не знаю… Случайно получилось. Я разозлился. Она меня бросила с детьми. Мама не хотела с ними сидеть. Алина не хотела с детьми жить. Она хочет путешествовать, ходить в рестораны, желает праздной жизни, а не быть мачехой, тем более больным, сложным детям.

Кира не пропустила взгляд, которым его наградила дочь. С этой стороны он тоже огребет.

– Я думал, ей станет стыдно. Столько пристального внимания. Олеся боялась внимания. Она даже фотографироваться не любила, а тут ее фото везде показывали. Она бы не могла прятаться. Если бы выяснилось, что она ушла, стали бы осуждать, что она бросила детей. Я хотел вернуть все на свои места! Меня дергали со всех сторон. Но она не выходила на связь. И я понял, что это бесполезно и глупо. Забрал заявление. А потом ее убили.

– И вы не сказали полиции, что она ушла к другому мужчине, потому что боялись, что вас обвинят в ревности и убийстве.

– Меня и так проверяли. У меня железное алиби, – совершенно без сил признался Александр. – Какое это имело значение? Уже ничего не вернешь…

– Самодовольный надутый гусь! – фыркнула Кира, покинув дом. – Он горюет не от том, что Олеси больше нет. Он сожалеет, что она больше не будет его прислугой.

– Кира! Подождите!

Вергасова обернулась. К ним приближалась Вика, дочь Олеси. Она озиралась по сторонам и несколько раз обернулась. Девушка вышла откуда-то с задней части дома, не из главных ворот, как следователь и консультант. Видимо, не желала афишировать свой уход и разговор с гостями.

– Извините, я не запомнила вашего отчества. – Вика смотрела вниз, на носки своих тапочек, розовых и пушистых, совершенно не уместных на пыльной грунтовке. Она поднимала на специалиста по психопатологии взгляд, резкий, и опускала снова.

– Ничего страшного, – Кира постаралась быть дружелюбной. – Просто Кира.

– Я думаю, я его видела. Мне кажется…

Кира и Самбуров кивнули и выжидающе смотрели на девушку. Она тайком выбралась из дома в домашних тапочках, обогнула забор, успела их нагнать. Ей было что сказать.

– Мама приезжала к Андрюше. Часто. Они ходили в кафе или просто сидели в парке. Болтали. Он же ну… маленький… головой. Он ей открытки и всякие поделки мастерил и ждал, чтобы отдать. А она так радовалась, как будто он ей драгоценности дарил.

Кира улыбалась, ни взором, ни жестом стараясь не спугнуть порыв откровенности девушки. Лишь бы Самбурова не понесло соблюдать букву закона. Девчонка может быть несовершеннолетней, они не знают, сколько ей лет, и должны с ней разговаривать при отце.

– Они, мама с Андреем, от меня не скрывали, что видятся. Даже звали с ними гулять несколько раз. А я хотела… Только почему-то этого не делала. – Вика зябко потерла ладонями плечи. – Один раз я к ним пошла и увидела… ну мне показалось, что за ними следят. За мамой, наверное, не за Андрюшкой же. В парке около моей школы, за деревом, стоял человек, мужчина. Я сначала решила, что это был папа, и сейчас он выйдет и будет ругаться. Я остановилась, тоже за дерево спряталась, стояла и смотрела. Он стоял и не уходил, пока мама с Андрюшей не пошли к нашему дому, тогда он за ними пошел. А к маме подошел, только когда Андрюша домой зашел.

– Ты видела его лицо? Сможешь узнать? – спросил Самбуров.

– Нет. Я и фигуру-то издалека только видела. Ну, мужик какой-то, – девочка пожала плечами. – Но вдруг это он был, тот, кто ее убил?

– Возможно, – согласилась Кира. – А что тебе показалось странным? Любая мелочь, самая глупая, пусть даже кажется.

Вика кивнула:

– Он, когда подошел к маме, дал ей стакан с чем-то. Обычный. Бумажный, из кафе. Мама его взяла, но не пила. – Она смотрела на Киру, будто хотела донести какие-то свои ощущения, которые не выражались словами. – Она к губам его подносила, но стакан остался полным.

– Ты проверила стакан? – догадалась Кира.

– Да, – Вика покраснела и опустила глаза. – Я не знаю зачем. Я некоторое время шла за ними. Они странно шли, не близко к друг другу. Он даже ее за руку не взял. А потом мама поставила стакан на край урны. Не выкинула внутрь, а на край поставила. Ну, я… Я взяла этот стакан, когда они ушли.

Кира не торопила. Девочка смущалась, мучалась сомнениями, но рассказывала.

– Стакан был полный. То есть мама только делала вид, что пила. Наверное, обидеть не хотела его. В стакане чай был. А мама не любит чай, тем более травяной. Ее вообще от такого тошнит. Мама латте любит или капучино с сиропом и с зефирками или с присыпкой какой-нибудь. – Вика разулыбалась, вспомнив привычки мамы. – Она все в десерты превращает. А чай она не пьет. Этот мужчина ее совсем не знает.

Кира кивнула:

– Скорее всего.

А про себя подумала: или предпочитает, чтобы она пила чай, как это делает кто-то, ему важный, не обращая внимания, игнорируя, что Олеся другой человек.

– Мама, она… я не знаю, как сказать… она не дурочка, – продолжила Вика. – Она про безопасность всегда помнила. Мы часто в доме одни были, когда еще она с нами жила, и она всегда ворота закрывала, и камеры включала, и нас с Андрюшей учила с незнакомцами не разговаривать, в чужую машину не садиться, если грабитель пристанет, отдать деньги и украшения, не сопротивляться. Мы однажды возвращались из кино, там на улице фонари не горели, и она повела нас в обход, по светлому пути. – Вика кусала губы. Она много размышляла над этим вопросом. Думала, кто и почему убил мать. – Она бы не открыла дверь постороннему человеку. Ее же в съемной квартире убили? Андрей был у нее и сказал, что там цепочка на двери была. Ему нравятся такие штуки, он играет с досками, на которых замки, цепочки и петли шнуровать надо. Мама его приучила. Развивает… Развивала. Он цепочку дверную хорошо запомнил. Так вот, мама бы не открыла дверь постороннему человеку. Она знала того, кому открыла дверь. – Вика подняла на Киру глаза, полные слез, обвела взглядом пространство вокруг и достала телефон. – Может быть, это был вот этот мужчина. Еще… Они в интернете познакомились. Он комментарии под ее постами оставлял. Сразу было понятно, что он к ней клеится. И она ему взаимностью отвечала. Я сразу поняла, что они обязательно познакомятся в реальности. Еще скриншоты сняла… дура такая… хотела папе показать… А у него эта мерзкая Алина. Все из-за нее.

Кира уже приняла на свой телефон картинки по аирдроп[4].

Кира не спешила заканчивать разговор, вопросительно смотрела на дочь Олеси, давая той возможность собраться с мыслями.

– Еще он, наверное, в церкви часто бывал и маму туда водил. От него так пахло. Как в церкви, ладаном. От стаканчика с чаем пахло, он же долго его в руках держал, пока маму ждал, и от стаканчика стало им пахнуть ладаном. – Вика пренебрежительно наморщила нос. – Мама стала с собой косынку носить, на шею как шарф повязывала. А до этого никогда так не ходила. Она же все время в спортивных костюмах ходила. Какая косынка? А тут стала носить. Это из-за него.

Возникла пауза. Вика рассказала все, что хотела. Тишину нарушал обычный гомон внутренней городской улицы – машины, дети, прохожие.

– Вы найдете его? – Вика уперла взгляд в специалиста по психопатологии. И Кира поняла, что наконец Вика спросила то, за чем выбежала. – Изменить ничего нельзя, но он же убил. Он должен понести наказание.

– Он будет наказан, – пообещала Кира Вергасова, игнорируя суровый взгляд подполковника Самбурова. – Он пожалеет о том, что сделал. Умирают все, а живут, жалея о содеянном, единицы. Он обязательно пожалеет о том, что натворил. Я тебе обещаю.

Вика кивнула и пошла прочь, волоча розовые пушистые тапки по пыльному гравию.

Григорий помотал головой.

– Убийца не обязательно тот мужчина, к которому она ушла, – размышлял Самбуров.

– Не обязательно. Может, и случайный какой. Сантехником представился, она и пустила, – согласилась Кира. Если она так легко согласилась, значит, у нее была другая точка зрения.

– Не могла она якобы сантехника пустить, – пробормотал Григорий, уже догадавшийся, что Вергасова его подтолкнула к выводам. – Она, когда дверь открыла, в комнату пошла, не в ванную и не на кухню. И напали на нее в этой комнате, следов борьбы нет. Знала она того, кого пустила.

– Угу, – кивнула Кира, не посмотрев на следователя. – Она была с ним хорошо знакома. Только, скорее всего, она не ушла ни к какому мужчине. Не чувства там вспыхнули. Не похоже. С мужем она не о чувствах говорила, а о себе и возможном ребенке. Ей нужен был повод, чтобы уйти. Она металась, выясняла, от кого беременна. Но мужчина был. Точно. И это его видела дочь. Он убийца.

Самбуров кивнул. Кира листала дело.

– Муж жертвы красавец. Тема внешности постоянно мусолилась у них в доме. Внешности, манер, воспитания. Скорее всего, Олеся выбрала не очень привлекательного мужчину. Она сама не то чтобы некрасивая – красота вообще вещь относительная. Для одного красавец, для другого уродец. Иногда на современных признанных красавиц глянешь… из какого фрик-шоу сбежали?

– Красота в глазах смотрящего?

– Не только. В ощущении себя. Олеся не ощущала себя красавицей. Не красилась, одевалась в балахоны, в зеркало не смотрелась. Их просто нет в доме. Свекровь с мужем, конечно, конкретно девку под лавку загнали своими несоответствиями идеалу. Это тоже здесь сказалось. Так что утешения и спокойствия она искала с мужчиной невзрачным, безопасным внешне. Для него, кстати, внешность жертв явно имеет значение. Не просто так же он красит своих жертв. Это что-то значит для него.

– Жертвы не похожи друг на друга. – Самбуров покосился на фотографии в ее руках.

– Если оценивать цвет волос, цвет глаз и комплекцию, нет, не похожи. А если посмотреть под другим углом, – Кира наклонила голову вбок, – обе очень белокожи, большие глаза немного навыкате, как будто без ресниц. У одной очень короткие, у другой светлые ресницы. Губы тонкие и бледные.

– Обе бесцветные и невзрачные.

– Так и просится глазки подвести. Добавить краски.

– Вот он и добавил.

Кира только вздохнула.

– Что по портрету убийцы скажешь?

– Средних лет, до сорока. С детства проблемы с женским полом, скорее всего, был женат, но развелся. Жена от него ушла. Сложные отношения с матерью. С матерью… – Кира помолчала, хмыкнула. – Подумать надо. Невзрачен, мышечная недостаточность, невысокого роста. Или очень худ, или, наоборот, склонен к полноте.

– Ты думаешь, сексуального мотива нет? Потому что ни одна из жертв не изнасилована?

– Обе жертвы его знали. И видели неоднократно. Безбоязненно подпускали к себе близко. Либо дружили, либо отношения были в начале ухаживания. Но секс, если и был… Олеся, как мы помним, имела сексуальные отношения с кем-то кроме мужа и даже сделала аборт, – Кира постучала пальчиком по делу. – Патологоанатом пишет: аборт незадолго до убийства. …Но секс в его жизни явление редкое, может быть, какое-нибудь извращенное. Он вообще секса сторонится.

– Извращенное – это какое? – уточнил подполковник.

– Не очень сексуальное, на наш обывательский взгляд, – уточнила Кира медленно и задумчиво, но Самбуров вскинул брови и вопросительно помычал, требуя ответа.

– Ну он может получать удовлетворение при каких-то обстоятельствах, например, когда женщина моет пол или красит ногти, – Кира помахала одной из фотографий жертвы. – Ну или надев на палец презерватив и коснувшись ануса женщины. Что? Что ты смотришь на меня, как девственница на порнокартинку? Мне одна проститутка рассказывала. У нее был такой постоянник, японец. Он смотрел, как она раздевается, доставал презерватив… проделывал вот это и все… оплачивал услуги.

– Интересные у тебя знакомства, – хмыкнул Григорий.

– Японец. Японец – это интересно. Знаешь, с их ритуализмом… у них психика бывает такой чудной…

Кира встретилась взглядом с Григорием. С нежным, заинтересованным и восторженным взглядом. Казалось, он слушает ее голос и совершенно не слышит, что она говорит. Он так рассеянно на нее смотрел.

– Что опять не так? – она откинула волосы назад.

Он улыбнулся и помотал головой.

– Мне надо подумать. – Кира потерла переносицу. – Но что касается насилия – нет, сексуального насилия тут и быть не могло. Чтобы насиловать, вообще активно хотеть и трахать, должен быть… ну такой сексуальный драйв, энергия. Это острые чувства, эмоции. Желание доминировать, наказать, отомстить, что-то доказать. Это не наши случаи. У нас что-то спокойное, почти в бреду. Он убивает, разукрашивает в каком-то порыве, потом очухивается, наверняка сам себя пугается. Скорее всего, он и сексуальности в себе пугается. Девки его заводят чем-то странным, нестандартным, он пытается, ожидает, и у него, скорее всего, не получается. Потом он себя наказывает за свою неспособность или просто потребности…

– Робкий серийный убийца? – хмыкнул Самбуров.

– Ну не то чтобы робкий… Безликий. Нейтральный, – Кира задумчиво покивала, закусила губу. – Знаешь, нас еще студентами водили в колонию к настоящим серийным убийцам. Чтобы вживую на них поглядели. Один препод очень постарался. Считал, нам будет полезно. Кучу инстанций, запросов… – Кира засмеялась. – Не знаю, чего мы тогда ждали. Ну понятно, совсем юные были. Наверное, представлялось, что вот сейчас увидим чудищ внеземных о семи руках, с тремя рядами острых зубов. Не знаю… Но ожидали мы многого. Не дышали, когда ехали в колонию. Глаза горели, земля из-под ног уходила. А там…

Кира замолчала.

– И что там? – Самбурову всерьез стало интересно. Он только что осознал, что никогда не думал об общем портрете серийного убийцы. Кира рассказывала об исследованиях. Он сам задержал двоих. Но общего, что там общего?

– А там ничего. Серые безликие люди. Ничего выдающегося. Ничего особенного. Мутные глаза, и все.

– Колония в таких превратила? Перспектива мотать пожизненный срок вряд ли настраивает на позитив или какие-то ожидания от жизни. Вот лампочка и гаснет, потому что человек уходит, а оболочка остается.

– Не в этом дело, – мотнула головой девушка. – Отсутствие ярких черт во внешности и в характере – это следствие нереализованности. Они ничем не увлечены, не нашли места в жизни, не имеют интересов, плюс низкое моральное развитие. Это все отражается на внешности. Маньяки очень скучные люди. Посмотри пару десятков портретов, и могу поспорить, ты ни одного не запомнишь.

– Что убийства сильно отличаются, тебя не беспокоит? Ты думаешь, оба убийства совершил один и тот же человек? – спросил Самбуров.

– Уверена, – заверила Кира. – В случае с Олесей он еще не был уверен, что делает, какую форму примет его жертва. Очень, просто до полусмерти боялся себя или еще чего-то. С Натальей уже оформил ритуал, понимал, что делает. И то – как Зыкова рассказала? – его шатало, когда он вышел из дома Фельдман.

Кира сложила обе папки с делом и отдала Самбурову.

– В любом деле нужно усложнение. Со вторым убийством он придумал детали, которые что-то для него значат, добавил смысл. Он усложняет. – Кира покивала, раздумывая. – Он усложняет, а значит, срабатывает не триггер, не какой-то спусковой механизм, который толкает его на убийство. Значит, жертва ритуальная. Он убивает продуманно и для чего-то. То, что он был знаком с обеими женщинами, тоже говорит об этом. Будем думать! – решила Кира и пошла в свою машину.

Аню и Юну они застали на том же месте, как будто девушки замерли во времени. Впечатление оказалось обманчивым. Юнка радостно поделилась волшебной температурой воды. Аня хоть и молчала, пребывая в рабочей собранности, а мокрые прядки у лица выдавали, что время она потратила не только на расследование.

– Володя звонил, – Аня покосилась в сторону. – У нас свидетель объявился, который знает убийцу.