Ближе к вечеру я испытываю легкое волнение, как перед настоящим свиданием. Последний раз я была на свидании лет шесть назад, когда мы с Глебом только начали встречаться. Он приглашал меня исключительно в дорогие рестораны, мы чинно о чем-то разговаривали, словно на каком-то важном деловом приеме. Мы никогда не ходили в кино или на дискотеку, боже упаси, если мне вздумается пуститься в пляс. Один раз, по незнанию, на первых свиданиях я вышла на танцпол. Я до сих пор помню тот вечер, как Глеб отчитывал меня за неподобающее поведение.

«Моя девушка, а тем более жена не должна выглядеть как дешевка!» – заявил мне Глеб. Не понимаю, как тогда меня это не отпугнуло, ведь это уже был первый звоночек, да что там звоночек, настоящий набат. Видимо, во мне сидит от моей матери что-то рабское, готовое повиноваться воле господина.

Я больше не хочу свиданий. Не хочу, чтобы какой-нибудь новый «Паук» опутал меня своей паутиной. Мне спокойнее быть одной. А сейчас я иду просто на дружеский ужин с человеком, который помог мне и к тому же от этого пострадал. С моей стороны было бы невежливо отказывать ему в ужине.

Я надеваю длинное шифоновое платье бледно-лилового цвета и белый жакет. На моей смуглой коже этот наряд, без ложной скромности, смотрится великолепно. Подаренное ожерелье я снимаю и прячу в сейф, мне не хочется, чтобы до него кто-нибудь дотрагивался, особенно этот Калчу. В уши я вдеваю купленные сегодня серьги: круглые диски с мехом и бисером, выполненные в этническом стиле. Они тут же оттягивают мои крохотные мочки, но я оставляю серьги, с ними мой образ закончен, я почти влилась в местный колорит.

Я вспоминаю свою подругу детства Лелю. С ней мы не мыслили свое времяпровождение без переодеваний. Мы могли полдня убить на дефилирование друг перед другом в собственноручно сделанных нарядах. В лифчики, купленные на несколько размеров больше (как говорила Леля: на вырост), мы запихивали вату или обычные носки. С торчащим бюстом наши тощие нескладные тела приобретали вожделенные округлости. Мы красили губы красной помадой, неаккуратно, выходя за края, но это не имело значения. Главное, наши рты источали секс, а ватные груди торчали антеннами. Нам было тринадцать, и мы считали себя королевами. Если вспомнить, мой тяжелый пубертатный период прошел под лозунгом: склони голову, холоп, пока королева тебе ее не отсекла.

Я и Леля, не сговариваясь, решили, что мы лучше других. Мы стройные, видные и, конечно же, очень умные. Поэтому просто не могли вести себя как обычные люди. Мы были особенными, не такими, как эта серая масса, и всеми силами подчеркивали это. По улице мы передвигались исключительно на высоченных каблуках и с выражением полной брезгливости к этому бренному миру и людишкам, населяющим его. Так как туфли на каблуках у меня были в единственном экземпляре, а ходить в них предполагалось каждый день, да еще и не глядя себе под ноги, мои девятисантиметровые каблуки сбивались очень быстро и становились похожи на неотесанные колышки. Мне приходилось постоянно закрашивать их черным лаком и ставить набойки.

С одеждой у меня тоже было скудновато: одни джинсы, одна юбка, десять раз перешитое платье и две кофты с катышками. Мы с Лелей частенько обменивались своими скупыми гардеробами, чтобы хоть как-то разнообразить их. Я ей давала джинсовую юбку и голубую блузку, а она мне – обтягивающие кожаные брюки. Конечно, они были не кожаные, а из дерматина, но я считала их крутыми. Мой отец жутко злился из-за этих обменов, принимая все на свой счет, и за каждую обменянную вещь я получала словесную оплеуху и какое-нибудь наказание. Какое именно, решал отец, а мама, как и положено послушной жене, во всем соглашалась. Когда отец был совсем зол, оплеухи получала мать за то, что воспитала такую непутевую дочь. Только уже наказание было не словесным. После него мать неделю замазывала лицо тональным кремом «Балет», который ничего не скрывал, а только подчеркивал сине-зеленые синяки. В такие дни мне было ее очень жаль и я ластилась к ней как котенок, но она с холодным равнодушием отталкивала меня, повторяя слова отца, что я непутевая.

«Отец с тобой слишком мягок, нужно бы ему стать построже, только тогда из тебя и выйдет толк», – говорила она. Мне кажется, она до сих пор так думает. Бог с ними. Я давно уже не считаю себя королевой, не обмениваюсь вещами и не общаюсь с Лелей. Я даже не знаю, где она сейчас живет. После того как она закончила одиннадцатый класс, ее семья переехала куда-то на север, в Мурманскую область.

Первое время мы переписывались, даже договаривались о встрече, но потом все общение стихло и полностью прекратилось. По прошествии лет, если вспоминаю Лелю, мне делается грустно: в моей жизни больше не случилось настоящей дружбы, какая была у нас. Поначалу я сильно переживала Лелино отсутствие в своей жизни, но потом началась учеба в университете, появились новые подруги, случилось знакомство с Глебом. От одного воспоминания о бывшем муже меня передергивает, вмиг портится настроение, но я беру себя в руки. Его здесь нет, он в холодной Москве – как обычно, выигрывает очередное дело.

Я спустилась по лестнице на первый этаж и из просторного вестибюля с деревянным ресепшеном и такими же панелями на стенах направилась на террасу, где накрывали столы для постояльцев. Ужин начинался в шесть часов вечера, но я специально опоздала на пятнадцать минут, будто этот ужин и впрямь был настоящим свиданием, где девушке положено немного задержаться.

Влад сидел в кресле около бара, расположенного перед двустворчатой дверью террасы, и пил кофе. На нем были лиловый джемпер (мы сегодня в одной цветовой гамме, как настоящая пара) и темные джинсы. Легкая щетина, небрежно уложенные волнистые волосы и задумчивый взгляд сделали свое дело, и мое сердце екнуло, как много лет назад, когда я впервые влюбилась. Увидев меня, он встал и сделал джентльменский комплимент моей внешности. Я же в свою очередь поинтересовалась судьбой его покалеченной ноги.

– Все нормально, это просто царапина, – отмахнулся он, – местный доктор сказал, что это не смертельно.

– Ну хоть лекарства он тебе дал?

– Какую-то вонючую мазь, я ее выкинул.

Я покачала головой и громко цокнула, дав понять, что я не разделяю его беспечность.

Мы направились к двери, ведущей во внутренний двор турбазы. В воздухе витал сладковатый цветочный аромат и запах скошенной травы. Около пышной клумбы жужжали насекомые, среди которых пестрели крупные бабочки нарядных расцветок. Юркий садовник увлеченно копошился около раскидистых кустов, громко щелкая ножницами. Увидев нас, он широко белозубо улыбнулся и что-то беззвучно прошептал себе под нос.

Мы прошли два бассейна (взрослый и детский с фонтаном-грибочком), около которых выстроившиеся в ряд шезлонги были частично заняты загорающими. За ними разместились пустующий теннисный корт и небольшой сквер с тенистыми деревьями, под сенью которых на лавочках отдыхали люди. Несмотря на то что на турбазе было три больших дома-шале, она выглядела какой-то полуобитаемой. Видимо, не все туристы такие ленивые, как я (и эти на шезлонгах), многие предпочитали активный отдых и сейчас наверняка взбираются на какую-нибудь гору или сплавляются по бурлящим ледяным рекам.

– Ты не против поужинать в том кафе? – Влад кивком головы показал на небольшой ресторанчик, стоявший на пирсе. Я ответила согласием.

Тонкие сваи, уходившие в воду, скрывались под лазурью и зелеными водорослями, и казалось, что ресторан со всеми его плетеными стульями и столами сам по себе качается на волнах. Из кафе доносились веселые оживленные голоса и негромкая музыка, служившая фоном.

Мы решили расположиться на летней террасе, недалеко от длинной барной стойки, за которой сидели люди. Ветра не было, и водная гладь, лишь слегка подергиваемая рябью и движением сонных волн, напоминала зеркало. Солнце клонилось к закату, заливая небосвод розово‐оранжевыми мазками, словно художник-импрессионист исполинской кистью раскрасил небо.

Едва мы сели за свободный столик, как шустрый официант, словно выросший из-под земли, зажег нам свечку в виде сердца. Это место предназначалось для влюбленных. Воздух, озеро, сияющее тысячами оттенков закатного неба, – все шептало о любви.

Пока официант нес заказ, Влад сделал комплименты моим глазам – прекрасным, как алтайская ночь, и моей доброй улыбке, а еще, оказывается, я в этом платье похожа на нимфу. Похоже, этот парень решил приударить за мной. Понимание этого меня совершенно не смущало, но и не приводило в восторг. Мне было просто приятно находиться здесь со своим новым знакомым. Если бы мне кто-нибудь год назад сказал, что я разведусь с Глебом, а потом отправлюсь в алтайскую глухомань, куда катер приплывает раз в три дня, я бы не поверила. А если добавить еще и ужин с другим мужчиной, я бы ответила, что это просто невозможно. Так же невозможно, как если бы солнце с луной поменялись местами. Я и сейчас до сих пор не верю, что это происходит со мной. Ощущение присутствия моего бывшего мужа невидимой аурой окружает меня.

– Почему ты здесь одна? – спросил Влад. Этот вопрос был из категории тех неприятных вопросов, на которые не хотелось отвечать. Он мог таить в себе подвох, издевку, насмешку надо мной, а мог просто быть вопросом, без камня за душой.

– Почему я не могу быть здесь одна? – насупилась я.

– Ты имеешь полное право быть с кем хочешь и где хочешь, – примирительно проговорил Влад. – Просто мне интересно, почему красивая и молодая девушка поехала в такую даль совершенно одна. Для этого ведь наверняка есть причина. Хочешь проверить себя?

– Можно и так сказать, – зацепилась я за подсказку. А ведь он прав: я действительно где-то на подсознательном уровне хочу проверить себя, понять, на что я способна. Нащупать тот самый угол перегиба, после которого проволока сломается. – Я недавно развелась с мужем, – сказала я, – мы прожили пять лет. Сейчас я свободна и наконец-то могу выдохнуть.

Эта неприятная, болезненная для меня тема раскрылась как-то сама собой и потекла разлившимся ручьем.

– Тогда мы отмечаем не только спасение от стаи злобных собак, но и твое освобождение, – улыбнулся Влад.

Я улыбнулась в ответ, и наши бокалы звонко поцеловались. Местное вино пилось как сок, но после третьего бокала деревянный настил причала стал раскачиваться и взрыхляться. Звезды, проснувшиеся на небосводе, танцевали танго, а лицо моего визави расплывалось, как озерный туман.