Мужчина проводил нас к камам, которые еще долгое время не желали пробуждаться. Их янтарные сухие лица, испещренные сетью глубоких борозд, были неподвижны и напоминали маски. Облаченные в шкуры животных, они точно впали в кому или шаманский транс. Откуда-то издалека доносились пронзительные, словно плач ветра, звуки ханга. Мне вдруг стало очень тоскливо и захотелось плакать.

И тут сидевший посередине старик открыл глаза и посмотрел на меня ясным взглядом. Его седые волосы были словно припорошены солью, как и ресницы с бровями.

– У вас есть глаза, но вы ничего не видите, у вас есть уши, но вы ничего не слышите, – сказал он гулким, точно раздающимся за стеклом, голосом. А потом спросил, чего бы я хотела, и добавил: «Инга».

Услышав свое имя, я опешила. Откуда этот человек из аймака тубал, обитающий в глухих лесах Горного Алтая, может знать мое имя? Растерянно поглядывая на Влада, я сказала, что мы будем очень признательны, если нам разрешат здесь остаться. И еще расскажут, как выбраться из этих мест. Во время моего монолога старик не сводил глаз с Влада, точно сканируя его. От его взгляда мне сделалось не по себе, было в нем что-то нечеловеческое.

– Скрыться от Марууш, – прошелестел он и снова закрыл глаза и не открывал их минут десять, может пятнадцать.

Все это время я не выпускала руку Влада, мои ноги дрожали, и мне казалось, что я сейчас упаду. Наконец шаман сообщил, что совет разрешает нам остаться до завтрашнего утра и подскажет, как сбежать из владений Марууш. Но взамен мы должны отдать духам Бажиру что-то из личных вещей. Так как на мне никаких украшений больше не осталось, я сняла с себя амулет, подаренный Анаем, и протянула каму. Увидев амулет, шаман отшатнулся, выставив руки вперед.

– Вернешь его тому, кому он принадлежит, – отчеканил он и перевел взгляд на Влада, который как раз снимал свои наручные часы. – Ты отдашь нам свое время? – прошуршал шаман, и что-то нехорошее было в его словах.

– Да. – Влад протянул ему часы, и беспричинный прохладный ветерок прошелестел около нас, хотя воздух был горячим.

Взяв часы в руки, кам забубнил на непонятном языке длинным легато, и двое других шаманов открыли свои взоры.

– Река Чойа отделяет земли зуи от внешнего мира, и вы должны пересечь ее, – заговорил он словно другим голосом, не таким, как говорил до этого. – Священный кедр Бажиру неприкасаемый, зуи к нему не могут приблизиться. Это все, что вы должны знать для своего спасения.

Он поднял руку, и перед нами тут же вырос лысый мужчина и показал жестом, чтобы мы уходили.

Все произошедшее оставило у меня неприятный осадок, было такое тягостное ощущение, что мы с Владом только что заключили роковую сделку. Хотя вроде бы ничего страшного не произошло: никого не душили, никого не мучили.

Нельзя проливать кровь живым. Только убиенным.

Вокруг костра собралось много народу. Все готовились к какому-то празднику. Среди людей я ищу глазами Аная, но не нахожу его. Санук, Багдыра и маленькую Кайсым я тоже не вижу. По правде говоря, все мужчины аймака тубал кажутся мне очень похожими: невысокие, коротко стриженные, почти лысые, в войлочных жилетах, разукрашенных этническим орнаментом. Женщины хоть как-то друг от друга отличаются.

Вдруг жаркий от костра воздух сотрясается барабанным грохотом, поднимаясь все выше. Праздник начинается. Интересно, в честь чего это торжество? У кого-то свадьба или день рождения? Здесь же отмечают такие события?

Вскоре собирается весь аймак тубал: мужчины с кинжалами в кожаных ножнах, нарядные женщины, дети, сморщенные старики. Я замечаю несколько ручных сусликов, без всякой опаски снующих среди людей. Происходит непонятная возня, но потом толчея расступается, и несколько мужчин выносят человека, укутанного во что-то белое, и кладут на настил из листьев. Я понимаю, что этот человек мертв. Значит, мы попали не на свадьбу и не на день рождения, это – похороны.

К почившему подходят камы и раскрывают саван из козьих шкур. От увиденного я ахаю и, закрыв рот ладонью, утыкаюсь лицом в грудь Влада. Это Анай! Тот самый Анай, который помогал мне. Теперь он мертвый лежит на земле, а над ним трое шаманов бьют в бубны, затягивая ритуальную песню. Седовласый старик, тот самый, с кем мы вели беседу, вздымает руки к небу, и все люди припадают к земле в коленопреклоненной позе. Мы с Владом, не сговариваясь, делаем то же самое. Коснувшись лбом влажной, пахнущей навозом земли, я думаю о том, не я ли виновата в смерти Аная.

На несколько секунд все замирает, будто весь мир накрыло звуконепроницаемым куполом, но потом глухие дроби бубна вновь ударяют по ушным перепонкам.

Подскочив на ноги и встряхнувшись, как утки, вышедшие из воды, люди пускаются в пляс. Все вокруг зашумело и задвигалось. Хлопья пепла поднимались в воздух и, подхваченные ветром, танцевали свой странный танец. Трещал огонь, кидая отблески на танцующих, и казалось, что и земля трещала у них под ногами. Их тела, облаченные в длинные одеяния, двигаются ритмично, волосы женщин вздымаются от резких прыжков, лица серьезные, глаза смотрят в одну точку.

Воздух, эфемерная субстанция, становится жарким и плотным. Костер гудел, выплевывая огоньки к небу. Мы с Владом стоим в стороне и невольно подергиваемся в такт танцующим. Удивительно. Но скорбь постепенно уходит, словно вытекает из сосуда, и остается лишь светлая печаль. Мне тоже хочется броситься в пляс, слиться в танце с подрагивающими телами. Но я не решаюсь и только с наслаждением смотрю на этих красивых людей, так чувствующих нюансы природы, понимающих то, что нам, людям из больших каменных городов, не понять. Мы по-другому видим и чувствуем этот мир, у нас другие ценности, другое временное измерение.

Ты отдашь нам свое время?

Я смотрю на жителей аймака тубал, они двигаются в едином ритме, они одно целое. Повернувшись лицом к мужчинам, женщины потряхивают перед ними грудью, их бусы звенят. В их движениях ощущаются неуловимые нотки эротизма, для меня это странно, учитывая причину сборов. Возможно, я просто не понимаю чего-то.

Во время танца люди по очереди подходят к покойному, прикладывая ладони к его груди. Так делают все по нескольку раз, все, кроме меня и Влада. Я боюсь, да, именно боюсь подойти к нему. Боюсь посмотреть в его неподвижное лицо.

Вдруг бубны замолкают и танцы прекращаются. Завернув покойного обратно в козьи шкуры, мужчины несут его куда-то вглубь леса, кладут под кедр Бажиру и начинают петь. Тихая гортанная песня-молитва проносится по воздуху и поднимается к звездам. Мои глаза сами собой наполняются слезами.

К телу Аная подходит немолодая женщина, с которой разговаривала Санук, и склоняется над ним. Она снимает с себя бусы и кладет на меховой саван. Аналогичные действия проделывают рослый парень лет восемнадцати на вид и две девушки чуть помоложе. Следом за ними появляются Санук с Багдыром и Кайсым. Я уже догадалась, что все подошедшие к усопшему – члены одной семьи. Кем приходилась ему немолодая женщина, облаченная в красное, я не знаю, возможно сестра или мать.

Санук тоже снимает с себя бусы из бисера и цветных камней и кладет рядом с мужем.

– Аржан! – слышу я мужской голос, и внутри меня все замирает. Седовласый кам смотрит на меня сквозь толпу. – Амулет.

Я должна вернуть амулет. Конечно. Я пробираюсь через толпу. Все взгляды устремлены на меня. Влад идет рядом, разделяя со мной всеобщее внимание, которое меня тяготит. Я кладу подаренный амулет на саван и кидаю быстрый взгляд на Аная. Его лицо безмятежно, кажется, что он спит, только едва уловимый противно-сладковатый запах говорит о том, что в нем больше нет жизни.

Последним к усопшему подходит седовласый шаман, он кладет на саван большой охотничий нож и начинает громко чревовещать, исторгая из себя странный гортанный звук, похожий на мычание. Мне делается не по себе, и я шепчу Владу, что хочу уйти отсюда куда-нибудь подальше, но его происходящее совершенно не пугает – напротив, ему очень любопытно.

Тому, что произошло дальше, я не могу дать рациональное объяснение. Это что-то из области фантастики, это место полно тайн, и я в этом еще раз убедилась. Неожиданно земля под ногами вздрогнула и из нее стали вылезать длинные корни кедра Бажиру, напоминающие щупальца исполинского спрута. Они обвили тело Аная и потащили его вглубь, в самые недра Земли.

Я смотрю на происходящее вытаращенными глазами, которые еще немного – и выпрыгнут из орбит. Но мне совсем не страшно. Ужас отступил.

Как только тело Аная исчезает и взрыхленная почва перестает вибрировать, все жители аймака тубал возвращаются к костру. Вновь раздаются удары бубнов, и начинается пиршество. По воздуху разносятся ароматы жареного мяса, все суетятся, усаживаясь вокруг костра. Сквозь гул человеческих голосов просачивается заливистый смех. Мне странно его слышать на похоронах, неужели они такие бессердечные?

По кругу начинают передавать угощения, и мне достается большой кусок мяса, истекающий соком и жиром. Владу вручают целую ногу, на вид вполне аппетитную.

– Гостям самое лучшее, – отмечает Санук, присаживаясь рядом со мной. У нее в руках кусок мяса гораздо меньше моего.

– Прими мои соболезнования. Мне очень жаль, – говорю я.

– Не стоит грустить. Когда кто-то умирает, мы радуемся, а когда рождается ребенок, плачем. Мы считаем, что жизнь в этом мире очень трудна, и поэтому оплакиваем родившееся дитя, понимая, сколько тягот ему предстоит испытать в жизни. А тот, кто уходит от нас в мир иной, освобождается от них. Он счастлив.

– Счастлив, – повторяю я.

В глазах Санук блеснули слезы, она быстро вытерла их ладонью и виновато улыбнулась.

– Ешьте, пейте, мы должны как следует проводить Аная. Праотцы ждут его, у них сегодня тоже будет пир.

Нам с Владом дают кружки, наполненные мутной жидкостью, напоминающей по вкусу забродивший лимонад. Я краем глаза замечаю, как несколько сусликов пытаются стащить еду, но люди прогоняют их.

Я изо всех сил стараюсь прожевать мясо; это не так-то просто: оно жесткое, непрожаренное и совсем без соли. Но я такая голодная, что просто глотаю его. У Влада выходит с мясом гораздо лучше, чем у меня, он аккуратно срезает его с кости своим мачете, а уже потом кладет в рот. Глядя на мои мучения, он помогает и мне. Когда трапеза закончилась, от двух коз остались только шкуры да большая лужа крови. Обглоданные кости люди бросают себе за спины в кусты; каждый раз, когда кто-то делает это, мне кажется, что в кустах что-то шевелится. Я инстинктивно прижалась к Владу, и в этот момент ему на плечо сел огромный мотылек, размером с голубя. На черных крыльях мотылька был изображен глаз, похожий на человеческий.

– Это же черное око! – весело говорит Влад, словно увидел что-то совершенно прекрасное.

Испуганно шарахнувшись в сторону, Санук мотает головой и шепчет:

– Вестник смерти. Нехорошо. Очень нехорошо.

– Это всего лишь мотылек, – усмехнулся Влад, но Санук, похоже, напугалась не на шутку. Подняв с земли ветку, она ударила по бабочке, едва не задев самого Влада. И даже после того, как ночной мотылек замертво упал на землю, она еще долго что-то причитала на непонятном языке.

Вдруг из догорающего костра вынырнули двое мужчин и стремительными шагами направились к нам. Мгновение – и два ножа вгрызаются в бревно перед моим лицом. Все происходит так быстро, что я не успеваю среагировать.

Влад резко подскакивает на ноги, и они замирают друг против друга, как быки перед схваткой. Я узнаю этих мужчин, это охотники, что были с Анаем в сосновой роще. Один из них отводит глаза от Влада и смотрит на меня. Его взгляд полон злости и презрения.

– Жрица Марууш забрала его. Он не должен был помогать тебе! – отчеканивает он, брызжа слюной.

Мне нечего ему ответить. Я смиренно смотрю в его искаженное ненавистью лицо и молчу.

Санук что-то быстро говорит им на местном языке, и мужчины, взяв свои ножи, уходят.

«Он прав», – думаю я, глядя охотникам вслед.

Я виновата в смерти Аная.