Изрядно потрепанные победители пироподов вошли в кабины скоростных лифтов и поднялись на поверхность, где на кварцевом балконе у самой вершины снежной горы, в недрах которой находилась штаб-квартира, они обнаружили Планирующего.

Подобно веселому Санта Клаусу, румяный старик весело встретил их в своем так называемом орлином гнезде.

— Они промахнулись! Второго случая у них не будет! Уничтожим бунтовщиков, всех до единого!

— Вот главный предатель! — проскрипел генерал Вилер. — Я застал его вот с этим документом в руках!

— Планирующий, генерал лжет! — воскликнул Ган. — Он знает, что я не…

— Молчать! — рявкнул генерал.

Планирующий не удостоил Гана даже взглядом. С улыбкой прочитал он послание на плотном квадрате кремовой бумаги, потом небрежно уронил на пол.

— Вы уверены, что он действительно Дитя Звезд, генерал?

— У меня есть доказательства, сэр! — заскрипел генерал. — Первое: он появился в бункере Машины необъяснимым образом. Второе: одновременно с ним появилось Требование. Третье: он держал в руках вот этот документ, когда я арестовал его. Четвертое: он выказал подозрительную осведомленность об уязвимых местах пироподов, когда его собственная жизнь оказалась в опасности. Пятое: он хладнокровно убил сестру Дельту Четыре, которая могла его выдать. Шестое: он собирался убрать и меня, когда я отдал охране приказ разоружить его. Вывод: оператор-майор Бойс Ган и есть тот самый Дитя Звезд.

— Но послушайте… — начал Ган.

Планирующий подал знак, охранник выкрутил Гану руку, заставив замолчать.

— Так-то лучше, — хихикнул Планирующий.

Он явно только что принял хорошую порцию сообщности и теперь пузырился веселым настроением, как стакан газированной воды.

— Однако, — добродушно отметил Планирующий, обращаясь к Вилеру. — Один из охранников сообщил, что Дельту Четыре застрелили вы, а не Ган. Это не ошибка?

— Конечно, ошибка! Я не мог ее убить, у меня нет мотива!

Планирующий кивнул, поскреб пухлую щеку. Он подошел к кварцевой стене «Орлиного гнезда». С наветренной стороны вершины закатное солнце осветило малиновым светом кучевые облака, красный свет играл на струях небольшого водопада, окрасил мягким золотом покрытые вечнозелеными растениями крутые склоны.

— Собственно, Дельта Четыре не умерла, — добавил Планирующий. Он улыбался, глядя на город у подножия горы, утонувший в облаке коричневого смога. — Она в операционной. Сердце вышло из строя, но удалось подключить аппарат искусственного кровообращения и мозг не погиб. Уже идут поиски донора.

— Слава Плану! — с облегчением воскликнул Ган. — Сэр, она подтвердит, что я и понятия не имел о появлении пироподов, пока она сама не сообщила мне о нападении!

— Молчать! — рявкнул генерал. — Охрана! Не давайте ему открывать рот. Кто позволит вот этому преступнику открыть рот, попадет в орган-банк!

— Не так энергично, генерал, — усмехнулся Планирующий. — Вы слишком усердствуете.

Глаза Планирующего, полуприкрытые тяжелыми веками, казались такими темными и древними, как поросшие мхом каменные стегая под прозрачным парапетом. Планирующий добродушно взирал на панораму задушенного смогом города.

— Давайте планировать, — обернувшись, сказал он с улыбкой. — Давайте решать, что делать.

— Нужно удвоить охрану в бункерах Машины, — затараторил вице-планирующий Венеры. — Ввести предельные меры безопасности, допуск проверенных по максимальной процедуре… — Он замолчал, почесал свой громадный нос, вспомнил, что ни Бойс Ган, ни пироподы не проходили проверки Службы Безопасности перед тем, как проникли в святая святых Плана.

Связник в черном балахоне прислушался к жужжанию своего связь-куба и громко пропел:

— Машина требует участия в акции арестованного. Машина дает указание генералу Вилеру не причинять арестованному вреда, который может повлиять на его память или ясность мышления.

Лицо Вилера стало похоже на серую грозовую тучу. Планирующий проказливо хихикал.

— Генерал, вы слышали приказ? Извольте исполнять. Молодой человек, вам понятен приказ?

— Нет, сэр, не совсем. Но я всегда готов служить Плану Человека!

— Конечно, конечно, — закивал Планирующий. — И как оказалось, неожиданным способом. Майор, выбор пал на вас, вы замените сестру Дельту. Машина даст вам нужную подготовку связника, а потом — сообщность.

Тяжелого воротника безопасности оказалось мало для такого страшного врага Плана, как Бойс Ган.

— Ты не просто опасник, — заботливо объяснил ему охранник. — Мы не хотим рисковать, не хотим убивать тебя раньше времени. Нам нужно доставить тебя по назначению, поэтому стой спокойно, пока я надену наручники… а когда Машина с тобой покончит, мы, наконец, оторвем тебе башку!

С этими словами охранник свирепо щелкнул тугими манжетами наручников на запястьях Гана и толчком велел шагать вперед.

Сначала его привели на станцию субпоезда. На все вопросы о Джули Мартин и генерале Вилере ему не отвечали. Что с ним сделает Машина? На любой из вопросов он получал один ответ:

— Заткнись, оп! Шагай!

Потом шагать было уже некуда, они пришли на станцию. В холодном сводчатом зале шары вагонов субпоезда ждали пассажиров, которых они понесут по пробитым в теле планеты туннелям.

Охранники вывели Гана на платформу. Ган понял, что станция военная — возле выходов он заметил кабинки охраны, все люди были в черной форме Технокорпуса. Это понятно — станция обслуживала исключительно Планирующего. Но почему поезда стоят?

Со свистом закрылись створки шлюза. Симпатичная общительница скользнула взглядом по воротнику Гана и проследовала мимо. Охранники, качнув рогами шлемов, проводили ее глазами.

— Что случилось? — спросил Ган. — Почему мы ждем?

— Придержи язык, оп, — процедил машин-сержант, старший конвоя. Вид у него был встревоженный. Один из конвоиров что-то ему сказал, сержант ответил вполголоса. Гану удалось уловить несколько слов: «…что-то с туннелями… когда будут готовы принять, мы узнаем…»

Сорокафутовые шары вагонов ждали в ложах несущих челноков. Судя по всему, едут они в отдаленное место, на короткие расстояния субпоездами ездят редко. Атомные буры Плана проложили прямые туннели между всеми важными центрами. Электростатические катушки туннелей удваивали и утраивали боковые поля, компенсируя вращение Земли. На субпоезде в любую точку земного шара можно было попасть за несколько часов…

Ган услышал шум и лязг, сосредоточился на происходящем в зале. Огромная серая сфера плавно въезжала через открывшуюся пасть туннеля.

— Чего они возятся? — проворчал сержант. — Пошли, сейчас откроют вагон.

Сержант не ошибся, через десять минут они были в вагоне, в пассажирском купе. Но прошло не менее четверти часа, прежде чем Ган почувствовал плавный толчок — они тронулись.

В вагоне охранники немного расслабились — теперь Ган сбежать не мог. Снаружи были лишь кольца-катушки и безвоздушное пространство туннеля, сквозь которое поезд мчался со скоростью в несколько тысяч миль в час. Два конвоира куда-то исчезли, потом вернулись с довольными ухмылками, дали возможность уйти остальным. Очевидно, в вагоне был буфет.

Больше всего Гану хотелось узнать о судьбе Джули. Во время нападения пироподов она показалась ему не такой уж хладнокровной служанкой Машины… вдруг ему снова удастся завоевать ее или добиться от Машины необыкновенной награды — освобождения Джули…

Ган понимал, что это только мечты, что он должен тщательно обдумать ситуацию, понять, что произошло и что можно сделать. Положение казалось безнадежным. События несли его, как бурный поток, он не мог в них разобраться, не мог повлиять на их ход…

К горлу подступила тошнота, закружилась голова…

Бойс Ган вскочил — он помнил странные ощущения, которые сопровождали его полет-падение с Рифов в бункер Машины. Теперь ощущение было точно таким же. Но причина была в другом — вагон тормозил свой бег. Наконец, он застыл, медленно вращаясь между силовыми катушками туннеля.

— Что случилось! Мы остановились! Великий План, мы на глубине в пару сотен миль… температура… Выпустите меня! На помощь!

Началась паника.

Машин-сержант быстро оценил ситуацию. Качнув антеннами шлема, он проревел:

— Выходи! Эти бараны передавят друг друга! Надо навести порядок!

Бойс остался в одиночестве. Он слышал, как охранники наводят порядок. Никто не мог объяснить, что происходит, знали только, что поезд остановился. Они зависли на глубине в сотню миль, под давлением, сокрушающим даже алмаз, и защищали их только силовые кольца туннеля. Очевидно, та же причина, из-за которой долго не подавали поезд, помешала их поездке.

Разница была в том, что помощь со станции сюда не придет, и если случится секундный сбой в работе катушек поля, они погибнут мгновенно. Или умрут через несколько дней от удушья — если поезд не сможет двигаться дальше.

Потом вагон дернуло — поезд пришел в движение.

Только когда шар вагона набрал скорость, Ган заметил, что почти все время сидел, затаив дыхание. По вагону пронесся всеобщий вздох облегчения. Один за другим, весело переговариваясь, вернулись охранники. Теперь они казались почти такими же людьми, как и все остальные. Один даже исчез на десять минут и вернулся из буфета с подносом выпивки.

И тут громадный шар вагона опять тряхнуло. Толчок… визг разорванного металла… они как будто врезались в преграду. Гана и охранников швырнуло на стенку куне, как пригоршню горошин.

— Конец! — закричал кто-то.

Погружаясь в черноту обморока (он еще не чувствовал боли, но понимал, что истекает кровью), Ган успел подумать; «Он прав. Это конец».

Когда он опять открыл глаза и оказалось, что он все еще жив, Ган почувствовал разочарование. Он лежал в больничной палате. Плотные бинты частично закрывали глаза. Голова раскалывалась. Из-под повязки Ган все же рассмотрел белый кокон фиксатора, в который была заключена рука. Итак, он выжил.

Над Ганом склонилась медсестра-общительница, и Ган прошептал:

— Я думал, туннель рухнул.

— Не нужно разговаривать, — ласково пожурила его сестра. — Он в самом деле рухнул. Но вы были уже почти у поверхности, и аварийная бригада смогла к вам пробиться.

— Почти у поверхности?

Скосив глаза, Ган увидел рядом с сестрой еще одного человека. На один безумный миг ему показалось, что это сам ангел смерти, явившийся по его, Гана, душу. Но потом он увидел связника в балахоне, с кубом связи в руках. Связник напевал звенящие ноты в микрофон куба.

— Значит… я в центре обучения? — понял Ган. Медсестра кивнула.

— Постарайтесь заснуть.

И Бойс Ган с удовольствием внял совету.

Целых три дня он находился на положении выздоравливающего. Это было куда приятнее, чем прежний статус врага общества!

Он был пока свободен от опеки охранников — часть их погибла. Другим предстоял нелегкий процесс восстановления здоровья и замены поврежденных органов в каком-нибудь орган-банке. Ган мог свободно гулять по всему крылу больницы.

Ему разрешили посещать комнату отдыха — ею заведовала общительница, напоминавшая Гану Карлу Снег. У нее был похожий характер, она делала вид, будто не замечает воротника безопасности на шее Гана. И что важнее всего — она разрешала ему сколько угодно смотреть новости.

Бойс Ган совершенно отстал от жизни.

Погруженный в мечты, он сидел перед экраном и с удовольствием предавался отдыху. Он с любовью смотрел на золотоволосых длинноногих общительниц, нежно ворковавших: «Работайте для Плана! Живите для Плана! Ведь вы не хотите попасть на „Небеса“, стать запасными частями в орган-банке!»

Хотя Ган понимал, что у него много шансов оказался именно там, он не боялся. Превыше всего желал он сейчас обрести себя.

Бойс Ган не мог согласиться с тем, что он враг Плана. Этот второй Бойс родился на станции «Поларис», жил среди рифовых крыс и странных космических существ. Этот второй Бойс Ган не вмешался в рамки первоначальной личности и не знал, как соединить двух столь разных людей в одной человеческой оболочке.

Он сидел и смотрел новости, которые казались ему даже очень интересными. Сводка новостей состояла почти из одних аварий и катастроф. Взрыв на космическом крейсере стер с лица земли полгорода. В Антарктиде — землетрясение, взрыв реакторов на фабрике в Индии. Сообщения об аварии субпоезда, из-за которой Ган очутился в больнице.

Странно, но авария была подана как диверсия!

Ган не верил собственным глазам и ушам. Он не сразу понял, что речь идет о той самой аварии. Толстый тех-полковник вкрадчивым голосом выдвигал обвинения: вредители подложили бомбу в поезд с целью дискредитировать Планирующего и Машину. Злобная диверсия. И его, Гана, объявили главным террористом, а машин-сержанта — сообщником!

Ган поставил на стол стакан витаминного сока и прохромал к заведующей комнатой отдыха.

Он весь дрожал.

— Прошу вас, — взмолился он, — вы видели? Как это понимать?

— Ну-ну! — с укором сказала общительница. — Ваша обязанность перед Планом — как можно скорее встать в строй. Никаких вопросов, и не надо нервничать. Отдыхайте и выздоравливайте!

— Они сказали, — с трудом выговорил Ган, — что в аварии поезда виноват я! Это неправда! А сержант… что с ним?

Ясные глаза девушки на секунду потемнели. Она не знала, как ей поступить. Ей приказали заботиться о враге Плана, и она будет исполнять приказ. Покачав головой, она улыбнулась, отвела Гана на кушетку.

— Пейте сок, — с шутливой строгостью сказала она. Все, что План Человека называл «верным» и «правильным», было для нее верным и правильным.

Так же считал и Бойс Ган.

Но в глубине души он сознавал, что в таком образе мыслей есть опасность для него и для всего человечества, потому что если симпатичная и пустоголовая общительница так безоговорочно принимает приказы Плана…

Он не смог додумать мысль до конца. Возникало ощущение, что и он сам, и генерал Вилер, и даже Планирующий, и все человечество были такими же пустоголовыми, как эта общительница.

Потом время отдыха истекло, и думать на посторонние темы стало некогда — начался курс подготовки, который должен был привести Гана к посвящению в сообщность с Машиной.

Двухэлементное отношение: Я НЕНАВИЖУ ШПИНАТ. Трехэлементное: Я НЕНАВИЖУ ШПИНАТ, ЕСЛИ ОН ПЛОХО ВЫМЫТ. Четырехэлементное: Я НЕНАВИЖУ ШПИНАТ, ЕСЛИ ОН ПЛОХО ВЫМЫТ, ПОТОМУ ЧТО В РОТ ПОПАДАЕТ ПЕСОК.

С помощью преподавателей, учебников, гипнолент, шептавших на ухо во сне, и обучающих машин Ган начал овладевать науками. Конъюнкция и дизъюнкция, аксиомы и теоремы, двойные отрицания и метаутверждения, дилеммы и силлогизм Барбара[4] — все это хлынуло в его мозг. Он учился переносить и соединять, овладел принципом экспортирования и применения точек вместо скобок. Он познакомился с линейным построением фраз и афлективной грамматикой машинного языка[5]. Он узнал разницу между символами восприятия и символами действия, учился воспроизводить тончайшие тональные символы — мост над пропастью между человеком и машиной. Часами распевал он гаммы, а в ушах гудели эталонные осциллирующие сигналы. Он изучил таблицы истинности и как ими пользоваться при обнаружении тавтологий в посылках.

Учеба и работа, казалось, никогда не кончатся. Ган просыпался под тягучий речитатив гипнозаписи, ел под звон тональных четок, в изнеможении падал на кровать, а сквозь мозг проносились схемы общего ввода информации.

Мир жил своей жизнью где-то далеко, за стенами учебного центра, но Ган потерял с ним связь. Иногда он ловил разговоры немногочисленных людей, с которыми имел контакт: общительниц, подававших еду, охранников, стерегущих коридоры и залы. Он слишком устал и не пытался сложить части в целое. Дитя Звезд, Требование Освобождения, аварии в подземных туннелях, взрывы космолетов. Какое это имеет значение? Если случался момент подумать о чем-то, кроме обучения, ему всегда представлялось одно: момент, когда эта пытка кончится и он получит знак сообщности.

Ган даже не заметил, что первый этап обучения подошел к концу. Как всегда, уставший до предела, он лег спать, рухнул на жесткую койку в тесной комнатушке, где стены были выложены белой плиткой. Из-под подушки тут же раздался шепот:

— …генерировать матрицу К, используя механизмы ассоциативного накопления дополнительно к контекстуальным отношениям координатного накопления. Ряд И и столбец Ж показывают степень ассоциативности…

Информация впитывалась подсознанием, а сознанием Ган лишь понимал собственное несоответствие заданию. Ему никогда не добиться хрустальных тонов, которые умела выпевать сестра Дельта и другие связники. У него неподходящий голос, и он никогда не освоит теории программирования…

Он заснул.

На втором этапе обучения Гана перевели в общую спальню. Койка была такая же жесткая. Каждую ночь после отбоя спать укладывались восемьдесят усталых молчаливых курсантов. Каждое утро под звон гонга они просыпались в меньшем составе — несколько коек пустовало.

Об исчезнувших никто не вспоминал. Вместе с ними исчезали и немногие личные вещи с полок над койками. Имена вычеркивались из списка. Эти люди переставали существовать. Почему — никто не спрашивал.

Однажды ночью Гана разбудил звук торопливых шагов. Ган рывком сел, словно ему грозила смертельная опасность.

— Джим? — прошептал он имя соседа, новичка с мускулами борца и отличным чистым тенором. Его мать была певицей-общительницей, а отец погиб в космосе, выполняя задание Плана. — Джим, что…?

— Друг, ты ведь спишь, — прошептал тихий голос из темноты. — Ну и спи дальше — тебе же будет лучше.

Тяжелая рука легла на плечо Гана, толкнула обратно на койку.

Ган хотел помочь Джиму, но его сковал страх. Он увидел, как темные силуэты склонились над соседней койкой, услышал вздох Джима. Приглушенные голоса, шорох одежды, звяканье. Заскрипела койка, в лицо ударил тонкий луч, и Ган зажмурился. Шаги удалились.

Он долго лежал, глядя в темноту, прислушиваясь к дыханию спящих, которых стало на одного меньше. Джим так дорожил красной пластиковой медалью отца — героя Плана второго класса. У Джима был красивый чистый голос, но он слишком медленно постигал семантику.

Ган был бы рад помочь, но что он мог сделать? Машина требовала от слуг чисто механических качеств. Наверное, Джим выказал недостаточное рвение превратиться в механизм. Ган повернулся на бок и стал повторять про себя семантические тензоры. Вскоре он заснул.