Тем вечером Фрэнк вернулся домой около пяти и уже собирался сесть за стол, как вдруг позвонил старый Мозес Марсель, отец Рауля, и сообщил, что у Амадея в поле случился приступ и доктор Паради собирается оперировать, как только на помощь прибудет врач из Хановера. Пересказав новость домашним, Фрэнк поспешно поужинал и уехал в Сент-Аньес, где в салоне Марселя собиралась компания сочувствующих – обсудить печальное событие за стаканчиком спиртного.

Едва он уехал, Мари позвонила Александре и с облегчением услышала ее спокойный голос. Та знала об Амадее – Эмиль помогал отнести его домой и вместе со всеми дожидался операции, намеченной на пять часов вечера. Амадей был очень плох, и врачи опасались, что операция не поможет – воспаленный аппендикс следовало вырезать еще три дня назад. Незадолго до звонка Мари Эмиль вернулся вымотанный, сам почти больной, и Александра отправила его спать, напоив бренди.

Мари повесила трубку. Теперь, когда она знала, что рядом с несчастным Амадеем был Эмиль, его болезнь воспринималась совсем иначе. Ведь запросто могло случиться наоборот – заболел бы Эмиль, а Амадей горевал бы. Она окинула взглядом сумеречную гостиную и почувствовала себя необыкновенно одинокой. Раз Эмиль спит, он уж точно не придет, а обратиться за сочувствием к Александре нельзя. Вот когда Эмиль уедет, Мари во всем признается, и их дружба – или то, что от нее осталось, – вновь станет искренней.

Так или иначе, находиться этим вечером дома Мари не могла. Куда же пойти?.. Она медленно прогулялась по саду. Вечерний воздух был напоен дыханием ослинника. Пепельно-розовые соцветия, покачиваясь на молочно-зеленых стеблях, источали такой насыщенный летний запах, что соперничать с ним не мог даже свежий солоноватый аромат шиповника. Западное небо еще алело, а прямо над ветряной мельницей Бергсонов уже взошла Вечерняя звезда.

На углу пшеничного поля Мари перелезла через изгородь и пошла по тропинке, ведущей к дому Александры. Ей было больно оттого, что Эмиль не пришел лично рассказать об Амадее. Так странно! Вот будь у нее горе, во всем свете она хотела бы видеть только Эмиля… Быть может, так он показывает, что уже исчез из ее жизни?

Мари ступала по тропинке легко и медленно, словно белый мотылек, порхающий над колосьями, и годы расстилались перед ней, будто поля. Весной, летом, осенью, зимой и снова весной – все те же покорные поля, покорные деревца, покорное существование. Вечная тоска по несбыточному, вечные попытки вырваться из цепей – пока тяга к жизни не истечет кровью в последнем рывке, оставив на привязи мертвую женщину, которую можно без опаски отпустить.

Мари шагала, не отрывая взгляда от далекой, недоступной Вечерней звезды. На перелазе села и принялась ждать.

Как ужасно любить людей, когда не можешь разделить с ними жизнь! Да, для нее Эмиля уже нет, они не встретятся больше. Им нечего сказать друг другу – последняя монетка пустяковых разговоров потрачена, осталось лишь золото молчания. Им нечего дать друг другу – знаки любви исчерпаны, остались лишь сердца. А раз его нет, что будет теперь с ее жизнью?.. Отчасти станет легче – уйдет постоянный страх. Когда Эмиль уедет и устроится на работу, она больше не будет чувствовать, что ломает ему жизнь, а с памятью о нем сможет поступать как заблагорассудится и уже никому не навредит – лишь самой себе, а это совершенно не важно.

Мари прекрасно понимала свое положение. Если девушка любила одного, а потом полюбила другого, когда первый еще жив, все знают, как ее назвать. Поэтому не имеет значения, что с ней будет, – главное, не утянуть за собой в пропасть других людей. Когда Эмиль уедет, она сможет все отпустить и погрузиться в мир идеальной любви.

Нехотя Мари встала. Она все же надеялась, что Эмиль придет, а ведь следовало бы радоваться, что нет. Сойдя с тропинки, она зашагала через пастбище. Светила почти полная луна, в полях ухала сова. Мари шла, не разбирая дороги, как вдруг перед ней раскинулась мерцающая гладь пруда, где они с Эмилем когда-то охотились на уток. Она замерла. Да, грешно было бы уйти из жизни вот так… Впрочем, умирать совсем не хочется, лишь жить и мечтать – до сотни лет, вечно! Пока сердце щемит от сладостного чувства, пока в груди пульсирует сокровенная боль!.. Должно быть, с таким же чувством пруд принимает в свои объятия золотое отражение луны.

Утром, когда Эмиль спустился в гостиную, Александра положила руки ему на плечи и сказала:

– Я поднялась к тебе, едва рассвело, но ты спал так крепко, что больно стало тебя будить. Все равно ты не смог бы ничего поделать. Звонили из Сент-Аньеса. Амадей скончался сегодня в три часа утра.