Почему самые ужасные преступления так часто совершаются самыми обычными людьми? Именно этот вопрос был задан в первых строках книги, которую вы сейчас читаете. Разнообразие изученных случаев, от преступлений на почве страсти до геноцида, делает бессмысленными любые притязания на простой ответ, на упрощенную формулировку, которая могла бы решить загадку раз и навсегда. Однако на каждом этапе нашего пути мы сталкивались не только с совпадениями. Давайте вернемся к теме наших вопросов. Следует ли искать ответ в личностях преступников? Согласно нашим наблюдениям те, кто совершает убийства на почве страсти, являются нарциссически хрупкими, находящимися во власти страха быть брошенными, маскируя свои разломы иллюзией неразрывной связи с другим.

Женщины, убивающие своих новорожденных детей, часто эмоционально подавлены, молчаливы, избегают конфликтов, имеют скрытный характер.

Те, кто убивает за отказ угостить сигаретой или путаницу с мобильным телефоном, чувствительны и привередливы в вопросах чести, испытывают повышенную потребность во внимании, нетерпимы ко всему, что их раздражает.

Жертвы мошенников или гуру верили, что могут исправить свои личные или семейные недостатки в результате потрясающей встречи с человеком, который соответствует их ожиданиям и, как предполагалось, способен реализовать их.

Террористы с плохо структурированной личностью, часто отличающейся некоторыми чертами неуравновешенности, проявляющимися в безудержном стремлении к восстанавливающему, умерщвляющему идеалу после первой части жизни, которая воспринимается как неудачная и нечестивая.

Для лиц, совершающих геноцид, по-видимому, характерно полное отсутствие сочувствия к целевой группе, потеря способности думать от первого лица, потребность в симбиозе с сообществом, его побуждениями, его идеалами.

Но часто обнаруживаемых черт недостаточно, чтобы пролить свет на варварство деяний и установить с ними прямую связь. Многие женщины и мужчины с одинаковыми анкетными данными ведут мирное существование. Личностей, склонных к геноциду, террористов не больше, чем предрасположенных к преступлениям на почве страсти или неонацизму. Более того, то, что мы наблюдаем, также и часто в первую очередь является следствием изменений базовой организации.

В таком случае следует ли вместо этого принимать во внимание трансформационные процессы, которые шаг за шагом изменяют способ существования в мире субъекта в контексте личного или коллективного кризиса?

Это субъект, совершивший преступление на почве страсти, истощенный после долгого периода невозможной депрессии, чередования моментов надежды и крушения с ненавистью, столь же непреодолимой, как потеря любимого человека. Главным образом нарциссические вложения в качестве спутника жизни не позволяют ему выйти из состояния саморазрушения и гетеродеструктивности. Больше не владеть другим – значит быть уничтоженным. Признать это означало бы ускорить свой собственный крах.

Для будущей матери, убивающей своего новорожденного ребенка, характерна невозможность всякой отмены и отрицания при встрече с биологическими процессами и анатомическими изменениями, которых она не чувствует из-за отсутствия «психической беременности». Признание состояния беременности может незаметно проникнуть в ее сознание, но оно должно немедленно подавляться, стираться, отрицаться, расщепляться… до момента начала родов и катастрофической импровизации поведения.

Что касается того, кто убивает просто так, – результат его нарциссического всемогущества, царственного по своей сути, будет заключаться в том, чтобы отреагировать на нанесенное ему оскорбление, воздержавшись от какого-либо обдумывания, отвергнутого как что-то лишнее.

Это и жертвы мошенников, которые постепенно утратили всякую самостоятельность мышления, став жертвами злоупотребления переносом.

Или, опять же, террористы, которые подвергаются процессу радикализации, предполагающему скорбь по самим себе, по своей прошлой жизни, своей идентичности в интересах светлого, очищенного, идеализированного, но смертоносного будущего.

Наконец, я описал у лиц, совершающих геноцид, психическую работу над преступлением, создающую условия, облегчающие повторное убийство. Устраняются все моральные или эмоциональные барьеры, как и всякая внутренняя цензура, которые могут сдерживать их мыслью или восприятием связи между жертвами и близкими, имеющими отношение к их глубоко личной истории. Таким образом, убийство становится легким для субъектов с размножением личности.

К крайне недостаточной модели преступной личности следует добавить динамику процессов, которые трансформируют психическую организацию вплоть до порога.

Контекстуальные, ситуативные, случайные факторы затем ускорят или предотвратят переход к преступному деянию. Чтобы привести обычных людей к варварству, личностные качества часто необходимы, но всегда недостаточны. Требуются трансформационные процессы. Остальное часто остается в пределах нормы.

Но попутно мы выделили третью важную величину. Здесь затрагивается расстройство мышления. Мы последовательно сталкивались с немыслимостью разлуки, беременностью, оскорблением, нанесенным нарциссизму; мышление, находящееся в неактивном состоянии, растворенное, разделенное на части. Одной из общих черт всех мутационных процессов является потеря способности мыслить, спорить с самим собой, обсуждать, распознавать, фиксировать их проявления и принимать связанные с ними эмоции в своем психическом пространстве. Именно десубъективация личности переходит в механический автоматизм. Отдельно взятого субъекта здесь больше нет. Это неистовый разгул в ужасе массового убийства. Такой человек скажет, что потрясен, узнав от следователей, что он нанес своей спутнице около ста ножевых ранений. Такая молодая женщина заявит, что не помнит своего приступа деструктивности, так как во время совершения детоубийственного деяния находилась в состоянии помутнения сознания. Это было сильнее их. Это захватило их. Они перешли в дикое состояние. Им нечего сказать об этом.

Этой десубъективации отдельно взятого преступника у убийцы, совершившего геноцид, или террориста вторит стойкий дефект мышления, когда речь идет о потере автономии мышления, оперативного мышления, алекситимии или недостатке развития. Я настаивал на следующей формулировке: растворение в тоталитарной группе, которая обезличивает радикализованного террориста. Такой индивидуум жаждет быть просто клоном. Таким преступникам не свойственно мышление от первого лица. Никаких внутренних обсуждений. Никаких свиданий с самим собой, со своими стремлениями, со своей глубокой чувствительностью. Зло не мыслит себя, во всяком случае во имя зла, за исключением нескольких редких психотиков или извращенцев. Как я уже настаивал, этот недостаток мышления не имеет ничего общего с какой-либо интеллектуальной неразвитостью. Чего им не хватает, так это способности сочленять суждения, эмоции и действия. Впоследствии субъект не чувствует себя ответственным за то, о чем он не задумывался, за то, что он не испытал, за то, чего он не предполагал. Этого хотела эпоха. Он только подчинился. Сегодня этого не понять. Он никогда не взвешивал все за и против. Он только сделал это.

Он может утверждать, что действовал во имя доброго, хорошего, чистого, идеального. Но чаще всего он ничего не отстаивает. Речь идет не о нигилистическом мышлении, которое предполагало бы, что оно ни во что не верит, а об отсутствии мышления как такового. Это человек, проницаемый, рыхлый, лишенный самоощущения, совещательной «инстанции», способности сказать нет.

Бывает, что правосудие оказывается в замешательстве, столкнувшись с огромным злом, совершаемым обычными людьми с заурядными психическими характеристиками. Надо, чтобы совершивший зло был соизмерим с несчастьем, которое он причинил, чтобы намерение совершить зло во имя зла было бесспорным, чтобы все в личности преступника вело к этому и чтобы все пути в его прошлом вели к преступлению, которое он совершил. Справедливость не всегда сводится к банальности зла. По-прежнему необходимо, чтобы фактическая логика преступления совпадала с личностью преступника. В противоположность Ханне Арендт, которая, кстати, насмехалась над ним, Гидеон Хауснер, прокурор на Иерусалимском процессе, таким образом демонизировал Эйхмана: «Эйхман был коварным, любителем роковых комбинаций, наделенным демоническим характером, совершенно равнодушным к страданиям, которые он причинял, будь то коллективно или лично; он упивался осуществлением своей власти»[72].

Это постоянное искушение. Дьявол находится в зале суда. Злонамеренным в нем является буквально все. Экспертов-психиатров, во всяком случае тех, кто занимается педагогикой сложности, считают наивными, жертвами своей веры в человека, если не откровенными придурками, позволяющими себя дурачить. Обвиняемый – лжец, манипулятор, скрывающий правду. Он подчиняется только своей системе защиты. С этого момента судебный процесс сохраняет свою функцию социального ритуала, сильного символического момента, рационализации мести, но он теряет все претензии на то, чтобы судить человека. Он сводится к логике действий обвиняемого. Некое волшебное соответствие связывает субъекта с его преступлением. Варвар – это его деяние. Варвар должен быть его личностью. Тьфу на тех, кто придет и скажет нам, что он хотя бы немного похож на нас, что он сделан из того же теста и что, возможно, при определенных обстоятельствах мы могли бы сделать то же самое!

Целью такого карикатурного преуменьшения всегда является страх перед малейшей ответственностью, самодовольство обвиняемого, оскорбление страданий жертв.

Помню свое восхищенное изумление, когда, будучи молодым экспертом, я столкнулся с вопросами ведущих генеральных юристов. Я думаю о Филиппе Бильжере, Франсуа-Луи Косте и многих других. Они испытывали самый искренний интерес к личности преступника. Это был настоящий обмен мнениями. Их не смущали методы психодинамики. Было заметно, что они заинтересованы в том, чтобы понять подсудимого во всей его сложности и противоречиях. Они никогда не демонизировали его. Они не боялись показаться ни смягчающими его ответственность, ни преуменьшающими ужас преступления. Они не смотрели на эксперта подозрительным взглядом, словно его освещение личности субъекта могло противоречить основам обвинения. Это правда, что последнее является тем более хрупким, что оно представляет собой искусственную конструкцию, игнорирующую любые нюансы, любое несоответствие между субъектом преступления и его преступлением. Генеральные адвокаты никогда не подозревали меня в самодовольстве. Они ни разу не посмеялись надо мной, слыша, как я отвечал на вопросы, которые мне задавали, – не притворяясь и не имитируя снисходительность. У общественного защитника иногда бывают акценты адвоката защиты, во всяком случае защиты субъекта, который никогда полностью не сводится к его преступлению. Адвокаты обвиняемых часто проявляли растерянность, словно у них косили траву под ногами. Затем эти великие генеральные адвокаты требовали того, что им казалось справедливым приговором. Обыденность зла, то есть совокупность элементарных психических процессов, способствующих совершению преступления, не обязательно является основанием для смягчения наказания.

Зло никогда не бывает банальным. Это люди, которые совершают его, и механизмы, которые позволяют это делать, вызывают страдания и разрушения.

Ханна Арендт постоянно повторяла это тем, кто осуждал ее: «Ничто не находится так далеко от моих слов, как преуменьшение величайшего несчастья века»[73].

Ханна Арендт продолжает шокировать. Она ошиблась и оказалась несправедливой по отношению к еврейским советам. Ее упрекали в небрежности по отношению к ним. По всей вероятности, она преуменьшила воинствующую антисемитскую страсть Эйхмана – в дополнение к тому, что он был кабинетным преступником и тем образом, который хотел создать на суде. Но она прекрасно осознала его неспособность мыслить – то, что, пользуясь более современными терминами, психиатры и психоаналитики будут описывать в последующие годы после суда в Иерусалиме.

Если сила банальности зла сохраняется, то лишь потому, что это понятие говорит с каждым из нас, о каждом из нас. Дело в том, что это является не только идеей, но в той же мере еще и эмоцией. Она отражает наше огорчение и наш страх, что мы не застрахованы от такого варварского поведения. Но это в основном потому, что она связывает зло с пустотой, глупостью, не прибегая к понятию садизма или интеллекта зла, не говоря уже о его гениальности. Его механизмы и процессы не являются исключением. Можно уловить их последовательность, не оперируя такими понятиями, как экстраординарность или выход из человеческого состояния. Они настолько в пределах нашей досягаемости, что мы, переходя от исключения к правилу, в конечном счете верим: то же самое все мы могли бы сделать при аналогичном стечении обстоятельств. Этот ситуативный тезис, несомненно, обратная ошибка. Столкнувшись с собственным преступным потенциалом, мы оказываемся перед выбором: то ли преступление для нас невозможно, то ли личная вина неизбежна.

Несмотря на то что миф живуч, инвалидов мышления и глупцов варварства гораздо больше, чем злых гениев. В этой книге я попытался как можно точнее показать, какими путями обычные люди приходят к совершению поступков, которые к ним не относятся. Конечно, при ближайшем рассмотрении всегда можно будет продемонстрировать, что они были не такими уж и обычными. Можно будет описать примечательные особенности, поразительные странности. Задним числом мы можем попасть в ловушку иллюзии. После преступления все обретет смысл через призму деяния. Преступление было в зародыше, и только наша слепота или недостаток анализа помешали нам предотвратить его. Те, кого я называю «рыцарями заднего ума», придут и будут разглагольствовать в средствах массовой информации. С их помощью, их методом, их клиническим анализом, их опытом преступление было бы вовремя предотвращено.

Но в первую очередь мы сможем опровергнуть функциональную нормальность обычных людей, что я и делал в каждой из глав этой книги. Их умственное функционирование не является ни гармоничным, ни гибким, ни открытым для внутренних дискуссий и их эмоционального отклика. Но при этом они не являются ни больными, ни неуравновешенными, ни извращенцами, опять же довольно обычными, в самом общем смысле этого слова. В своей книге «Человек ли это?» Примо Леви блестяще это сформулировал. Приступая к написанию этой книги, возможно, я, сам того не подозревая, стремился только проиллюстрировать этот вывод, который расстроил меня в подростковом возрасте, вызвав недоверие: «Монстры существуют, но их слишком мало, чтобы быть по-настоящему опасными; более опасными являются обычные люди, чиновники, готовые верить и подчиняться без возражений».

Какая утопия могла бы спасти нас от банальности зла? Можем ли мы представить себе сильный принцип, который избавил бы нас от этого? Чтобы не показаться наивным, я закончу свой путь восхвалением мятежного индивидуума – того, кто сохраняет внутреннюю способность выбирать, не уклоняясь от встречи с самим собой. Он не обязательно очень умен и образован. Но он думает, что делает. Он спрашивает себя, кто он такой. Он взвешивает то, что ему приказывают. Он вмещает в свое психическое пространство то, что испытывает.

Можем ли мы научить этому своих детей или учеников?

Можем ли мы передать эту свободу бытия и мышления? Такова задача демократической педагогики, пробуждения культуры, которая учит получать знания, мыслить самостоятельно, принимать во внимание других, делиться с ними, сохранять немного критических сомнений, выдерживать конфликт, уметь при необходимости дать противоположное тому, что получил, не подчиняться и при любых обстоятельствах продолжать думать и обсуждать это с самим собой. Несомненно, не будучи полностью невосприимчивыми к варварству обычных людей, они с гораздо большей вероятностью отойдут от него. Я повторяю это в последний раз: давайте не будем путать банальность и всеобщность зла.