Я оставил открытым один существенный вопрос: в чем заключается та небольшая разница, особенность, которая отличает этих индивидуумов, казалось бы, лишенных патологии, от совершенно нормальных людей? Абрам де Сваан критикует назойливое повторение ситуационной теории и выдвигает гипотезу о расстройстве ментализации. На самом деле не каждый может это сделать, и тем, кто это делает, чего-то не хватает. Чего? Разве не это имела в виду Ханна Арендт, когда писала, что зло заключено в пустоте мысли и что остановка мысли является условием варварства? Это интерпретируется по-разному в зависимости от того, кто это делает – философ, юрист или клинический психолог. Изабелла Дельпла приписывает Ханне Арендт стремление сохранить мысль: «Если Эйхман не думает, то мысль сохранена».

Она видит в этом философский шаг, призванный помочь мышлению. Очевидно, что пустота мысли не является ни глупостью, ни коварством, ни разумом зла. Как мы можем не сопоставить эти знаменитые высказывания Ханны Арендт с тем, что мы, среди прочего, знаем о психическом функционировании лиц, совершивших сексуальные преступления? Работая в тюрьмах, психиатры и психоаналитики пришли к выводу, что «тюремные извращенцы» не имеют ничего общего с «диванными извращенцами». Бедность психики и отсутствие фантазии – для них норма. О своих преступных деяниях им нечего сказать или почти нечего.

Разум зла – это понятие в очень большой степени является мифом. Лишь немногие действительно великие извращенцы создают сценарии, основанные на том, чтобы получать удовольствие от страданий другого. То, что психоаналитики обнаружили в тюрьмах у сексуальных преступников, – не пышное богатство фантазий, а творческая пустыня и самая грубая разрушительность. С другой стороны, чаще всего зло разворачивается во имя Добра, Блага, Справедливости, Чистоты. Так называемый разум зла – это преувеличенная защита добра. Это зло необходимо для победы добра. Цель добра оправдывает средства зла.

Повторяю, у Ханны Арендт была сильная интуиция относительно того, что клиническая психиатрия исследовала с точки зрения оперативного мышления, недостаточной разработки или алекситимии. Она описывает пустую болтовню Эйхмана, его смехотворные высказывания, в том числе в адрес давних свидетелей, отправленных в зал, его «фирменные» стереотипы, неспособность поставить себя на место других и склонность эмоционально относиться только к себе самому – но это все не является недостатком интеллекта, на который она указывает. Она живописует неиспользуемое мышление, холодное, как работающий механизм, выхолощенное, сырое. Для нас, клинических психологов, это мысль, неспособная использовать язык для описания чувств. Это неспособность отличать эмоции и чувства от телесных ощущений. Это нагромождение внутренних конфликтов, которые остаются нераскрытыми. Это вербализация, ограниченная описанием конкретных фактов и действий. У речи нет другого назначения, кроме как заполнить пустоту. Это бедность воображения и сновидческого материала. Это потребность в зависимости, неспособность сохранять и защищать свою индивидуальность и систему ценностей перед группой.

Иными словами, Ханна Арендт обладала интуицией в отношении целого клинического поля, которое психосоматические пациенты, сексуальные преступники, страдающие раздвоением личности, некоторые алкоголики, «нормопаты»… научили нас лучше узнавать.