Меня пригласили для обследования нескольких мужчин, подозреваемых в причастности к геноциду в Руанде. В то время они занимали высокое положение среди народа хуту. Несмотря на все мои попытки вспомнить, они видятся мне одинаковыми и сливаются воедино. Задним числом мне очень трудно вспомнить хотя бы одну деталь, которая отличала бы каждого из них. Они приходят на экспертизу в костюмах и галстуках. Они вежливы и уважительны. В 1994 году они занимали важные посты в Руанде. Сегодня они являются мелкими служащими во Франции. Для большинства из них существует разрыв между начальным образованием и профессией, которой они занимаются сегодня. Они рассказывают о крайне тяжелом путешествии по Африке – из страны в страну, из одного лагеря беженцев в другой. Они были разлучены со своими семьями, иногда на несколько лет. Они избежали смерти во время бомбардировок своих лагерей. Иногда они укрывались в лесах, выживали, занимаясь собирательством. Их родители, братья и сестры пропали без вести или умерли. Они говорят об этом спокойно, отстраненно, никогда не выдвигая ни малейших претензий. Когда на это обращают их внимание, они цитируют руандийскую пословицу: «Слезы мужчины текут внутрь». Во Франции они наконец воссоединились с семьями после нескольких лет разлуки. Они устроились на небольшие должности. Их дипломы здесь недействительны. Некоторые из них продолжили учебу или прошли обучение во Франции. Они ведут обычную жизнь мелких служащих. Их дети получили образование и хорошо интегрировались во французское общество. Эти люди были заключены под стражу в ожидании суда.

Единственные эмоциональные моменты будут связаны с конкретным событием, с человеком, которого они знали, обстоятельства смерти которого возникают на расплывчатом фоне ужасов и массовых убийств, в которых они, согласно их утверждениям, не участвовали. Они говорят об этом в абстрактной манере, как о событии, которое принадлежит истории.

Каждый подробно описывает свою функцию, которую он выполнял, никогда не отказываясь от нее, не скатываясь в насилие.

Его обвиняют лишь потому, что победители были против его побега… его приняли за кого-то другого… те, кто совершал массовые убийства, не знали, как обосновать наличие оружия. «Эти были низведены до состояния животных», но это делали не они. Эти люди совсем не выходят из себя, не проявляют ярости или возмущения по поводу несправедливости своей судьбы; они заявляют, что невиновны в предъявленных им обвинениях. Самое большее, они отделываются фразами: «этого хотела эпоха», «сегодня этого не понять», «особенно людям из другой культуры», – как если бы речь шла о минувшей эпохе, логика которой сегодня не подвластна нашим ориентирам и все попытки ее понять заранее обречены на провал. Излагая по просьбе эксперта анализ исторического контекста геноцида, они исключают какие-либо личные действия. У них были друзья-тутси; они, кстати, спасли некоторых из них.

Здесь пересекаются несколько логик: это уже далекое прошлое; это особый геополитический контекст, непонятный тем, кто там не был; в любом случае, они не сыграли никакой роли в массовых убийствах.

Для психиатра невозможно пойти дальше, потому что этика эксперта тщательно отличает правду фактов от психологической правды. Если субъект формально отрицает какую-либо причастность к фактам, в которых его обвиняют, для него исключается анализ предполагаемого психоаффективного контекста, каким бы тяжелым ни было бремя. Психиатр не вправе определять, является ли версия исследуемого правдивой или ложной и в какой степени. Таким образом, содержание экспертизы будет сведено к минимуму: вывод об отсутствии каких-либо психических расстройств и восстановление истории болезни. Это разочаровывает. Хотелось бы помочь разрешить загадку превращения обычных людей в «лютых зверей» в данном историческом и геополитическом контексте; но можно только исключить психическое заболевание и укрыться за этической оговоркой. Если говорить о невиновности, это обнадеживает. В том, что касается чувства вины, это расстраивает. Неужели психиатрам нечего сказать по этому поводу? Давайте сделаем шаг в историю вместе с Леоном Голденсоном, который изучал обвиняемых нацистов во время Нюрнбергского процесса.