Изучение различных типов преступного поведения может помочь нам понять психические механизмы, лежащие в основе террористических действий, если мы избежим ловушек ошибочных суждений. Ни один из этих типов сам по себе не способен полностью объяснить терроризм, однако каждый содержит важные элементы, релевантные для комплексной модели террористического процесса, которую я намерен представить.
Те, кто пытается описать психологический портрет террориста, часто проводят параллели с различными типами преступников. В зависимости от конкретного случая, можно определить следующие модели:
– пламенный идеалист;
– убийца общественных деятелей;
– массовый убийца;
– закоснелый извращенный психопат;
– серийный убийца;
– организатор геноцида.
Рассмотрим ключевые особенности каждой из этих моделей.
В 1913 году Морис Диде (1873–1944) написал ставшую известной работу «Страстные идеалисты»[28]. В ней он сравнивает клинические случаи и биографии известных мужчин и женщин, таких как Торквемада, Робеспьер, Шарлотта Корде или Габриэле д’Аннунцио. Он описывает длительные аффективные состояния, начинающиеся с сильных впечатлений, возникающих из бессознательного и принимаемых как истинные откровения. На фоне нарушения эмоционального состояния неумолимая псевдологическая конструкция приводит к преступному деянию независимо от того, принимается ли оно на себя или делегируется другим. Темы мистицизма, религиозной реформы или анархизма захватывают их сознание и заставляют их жертвовать всем ради своих идеалов и своих абсолютных, непоколебимых убеждений. К этому невозможно не обратиться, встречаясь со случаем террориста, обладающего сильной параноидальной полярностью, и тех, кого называют «закоренелыми». Они обнаруживают на первый взгляд склонность к причинению вреда без особых иллюзий относительно изменения их радикального и тоталитарного взгляда на вселенную и той роли, которую они себе отводят.
Те, кто убивает известных личностей или политиков, обычно движимы стремлением к славе и крайней озлобленностью. Луиджи Лукени, убийца императрицы Сисси[29], сформулировал это в двух словах: «Я хотел отомстить за свою жизнь»[30]. Они часто всплывали у меня в памяти, когда я сталкивался с террористами, независимо от того, формулировали они это напрямую или это демонстрировал весь их путь.
Между появлением преступной идеи и ее воплощением в жизнь случай молодого человека, который пытался убить Жака Ширака, иллюстрирует временной промежуток этого процесса, который заключается в попытках предугадать и предотвращении всех возможных неудач, которые могут привести к провалу преступной цели. Это созревание длилось всего два месяца и состояло из следующих этапов:
– Первое появление суицидальной мысли он датирует серединой мая.
– Затем он вообразил смерть в лучах славы, связанную с праздником 14 июля: «Я пропустил все в своей жизни. Я снова войду в историю».
– Он радуется, что принял решение. Конец нерешительности и внутренних метаний.
– Затем он будет методично ломать все материальные барьеры, привязывающие его к жизни, чтобы преодолеть «точку невозврата». Довольно экономный и бережливый, он тратит все, что откладывал, проявляет щедрость по отношению к своим друзьям, опустошает свои счета, ставит себя в ситуацию, когда он больше не может вернуть все назад.
– 6 июля он покупает оружие.
– С помощью друга, военнослужащего, не раскрывая ему своей цели, он тренируется в обращении с оружием.
– 14 июля 2002 года он приступает к воплощению своего замысла, к счастью потерпевшего неудачу[31].
Между возникновением первоначальной идеи на фоне экзистенциального кризиса и ее реализацией требуется время для психического созревания, включающего отказ от прошлого, что также является облегчением, и стремление к смерти, которое также приносит наслаждение. Мы увидим, что подобный процесс часто наблюдается на пути к террористическому акту.
Чтение последних работ о массовых убийцах, собранных под одной обложкой[32], является увлекательным и предельно тяжелым: каким бы широким ни было разнообразие личностей, их отличает необычайная стереотипность. Преступное деяние является результатом как отчаяния, так и ненависти. Его функция состоит в том, чтобы превратить «жизнь, сведенную на нет», в смерть, ставящую в центр внимания, повлекшую за собой гибель как можно большего количества людей; завершить безымянное существование финалом, который оставит свой след в истории. Но обычно не имеется никакого идеологического или религиозного обоснования. Грандиозный характер этого преступного деяния зависит только от количества жертв и ожидаемого резонанса. Эти субъекты в один голос свидетельствуют о своем одиночестве, изоляции, неполноценности, своей «дерьмовой жизни», пустоте своего существования, а также об отсутствии интереса к ним у девушек. Ричард Дерн: «Я не жил, я так и не смог научиться хоть немного любить себя… Я больше не хочу быть покорным… Почему я должен уничтожать себя и страдать в одиночестве, как придурок. Даже если меня проклянут, если меня сочтут монстром, я больше не буду чувствовать себя обманутым и униженным».
Именно первая неудавшаяся жизнь, которую нужно искупить, так часто встречается в биографиях террористов.
Долг каждого клинического психолога состоит в том, чтобы разрушить тот слишком простой образ монстра, который возникает перед каждым из множества фактов или преступлений, вызывающих возмущение общественного мнения. Монстр как фигура речи так настойчиво повторяется, но лишь потому, что она квалифицирует клинически обнаруживаемый процесс у некоторых преступников, которые заявляют об этой чудовищности[33]. Они заставляют нас колебаться между чем-то запредельным и чем-то ниже человеческого уровня как для себя, так и для своих жертв. Они отрекаются от своей собственной человечности и постепенно приписывают себе коренные отличия в ущерб тем, кто низведен до статуса человеческих отбросов.
Этот процесс иллюстрирует случай Жюльена – серийного убийцы с психотической доминантной полярностью. В своей книге, посвященной серийным убийцам, я объяснил, что извращенный, психопатический полюс больше не позволял ему избежать затопления сознания бредом. Жюльен убил нескольких соседских собак, а затем взялся за своего кота, которого обожал. Он вырвал у него внутренности, которые поместил в стеклянный шар. Когда он чувствовал, что его «демонические силы» ослабевают, то есть когда он предчувствовал опасность перейти к добру, хотя бы немного очеловечиться, он бросался к своей «священной реликвии» и заряжался от нее темной энергией, словно собираясь взбеситься. Стоило ему почувствовать, что он становится «таким, как все», он бежал в церковь и плевал на распятие. Когда я своими вопросами отсылал его к чувствам, которые он якобы испытывал, он раздраженно отвечал: «Вы такой, как другие, вы ничего в этом не понимаете». Он занимался своего рода закаливанием: уничтожал в себе все зародыши человечности. Он избавлялся от всех противоречий, которые нас переполняют. То, как многие рассказывают о своих реакциях на видео с обезглавливанием, наводит на мысль о таком движении дегуманизации. Мало того, что подобные субъекты больше не испытывают ни малейших эмоций; это и есть цель, к которой они стремятся. Они «выше остального человечества».
В модели, которую я описываю далее, я настаиваю на том, что безразличие преобладает над ненавистью в том, что касается выбора жертв, в связи с возвышением себя и овеществлением/расчеловечиванием другого в явлении, которое я назвал «нарциссическая оргия».
Я обращаю внимание на риск приравнять ее к садизму в психоаналитическом смысле. Однако, по моему мнению, субъект наслаждается не страданиями своих жертв, а своим собственным безразличием к их страданиям. Он получает удовольствие от того, что избавляется от всех тех эмоций, которые переполняют большинство людей и составляют нашу человечность. «Нарциссическая оргия» гораздо глубже по уровню насилия, чем садизм. Жестокость этих субъектов проявляется безгранично.
В конечном счете всегда существует связь между «Übermensch» и «Untermensch» – сверхчеловеком и недочеловеком – посредством демиургической идентификации. Субъект вырвался из человеческого состояния, и его жертвы были также извергнуты из него. Я присоединяюсь к тому, что написал психоаналитик Фети Бенслама о публичных казнях, практикуемых террористами и экстремистами[34]. В извращенном сознании убийцы обезглавлен не человек, а собака неверующего. Чем более казненный расчеловечен, превращен в вещь, в объект, тем более прославляется тот, кто избавил от него землю.
У совершающих геноцид обычных людей нет всемогущества. Субъект ставит свое расчеловечивание на службу общему делу во имя очищенного мира, избавленного от тех, кто его загрязняет. Зло, в котором они участвуют, становится общим благом.
Единственное, на чем мне хотелось бы акцентировать внимание, это на важности функционального разделения. Это облегчает совершение преступлений. Оно служит комфорту преступника и его эффективности. Это переходный и обратимый механизм. Именно поэтому его называют функциональным. Это отсекает любую связь между их собственными прежними ценностями, их личной историей и жертвами.
Сила этого механизма у террориста ошеломляет общественное мнение. Субъект может продолжать жить так, как будто ничего не произошло, не выдавая никакого беспокойства. Его психическая жизнь разделена на два разных режима. После террористического акта на канале новостей появится интервью с адвокатом, который скажет, что его подзащитный был мелким преступником, каких он знал великое множество; преподаватель заявит, что едва помнил его, настолько тот не выделялся из числа подростков, с которыми он имел дело; сосед будет настойчиво рассказывать, каким он был вежливым и скромным. Как понять, что человек, незадолго до того как убить, спокойно ест в закусочной бутерброд с индейкой? Не следует путать приведение в действие таких психических механизмов с простым двуличием. Они не обманывают свой мир круглосуточно. С одной стороны, они продолжают заниматься повседневными делам, с другой – продолжают подготовку своего преступного замысла.
С использованием термина «злоупотребление переносом» я описал отношения, которые складывались между некоторыми гуру секты и их последователями, а также между некоторыми мошенниками и их жертвами, недобросовестными психотерапевтами и их пациентами. Я отсылаю читателя к главе, которую посвятил как раз этому. Разумеется, было бы неправомерным упрощением сводить лишь к этой модели отношения радикализатора к радикализованному. Но тем не менее следует отметить, что эти индивидуумы обладают особым мастерством в выявлении психологических пустот и ожиданий. Они отслеживают их на протяжении всего их общения в социальных сетях. Если воспользоваться удачной формулировкой Фети Бенсламы, они являются наставниками в превращении идеала обиды в идеал ненависти. Можно возразить, что многие из них самоизолировались, но это значит забыть, что за пределами социальных сетей есть люди, стоящие на пьедестале знаний, идеализации и героизации.
Их «типовой профиль» невозможно установить; с другой стороны, можно описать последовательность психических состояний, каждое из которых необходимо, но недостаточно. Это не простое совпадение предрасположенности и случая, а длинная цепочка процессов, которая определяет формирование судьбы террориста.
Базовые типы личностей разнообразны: от буйных психопатов, которые жаждут борьбы, вступают в Исламское государство*, как другие вступали в Иностранный легион, до очевидно нормальных подростков, если вообще можно говорить о нормальности в этом возрасте. Среди террористов, совершивших теракты 11 сентября 2001 года, было отмечено преобладание молодых мужчин с высшим образованием[35]. Подчеркивалось отсутствие у них патологии личности. Скорее, в экстремистском движении во Франции можно заметить более хрупких, более непредсказуемых и менее обнаруживаемых мелких головорезов. Их прежняя жизнь – это экзистенциальное фиаско, озлобленность, унижение, крушение идеала, отчаяние, безысходность, пустота, кризис идентичности. В стремлении к предполагаемому возвращению к историческим основам заключается привлекательность романтического героизма. Каким бы шокирующим это ни казалось, отправиться на джихад для них было чем-то вроде записи в интернациональную бригаду во время войны в Испании. Если мы не хотим быть обреченными на абсолютное непонимание, чтобы вновь ощутить изумление и ужас от того, что смысл этой жестокости, этого варварства, бесчеловечности ускользает от нас, необходимо приложить усилия, чтобы преодолеть отвращение. Следует осознать, что для этих субъектов все их существование устремляется к смыслу, идеалу, наслаждению, к полноте жизни, к прекращению мучений, к божественной морали, переворачивая страницу посредственного и порочного прошлого. Бесспорно, это усилие ниспровергает нас во вселенную, где доминирует порочность, но если мы не осознаем тех психических выгод, которые все это приносит, мы можем лишь постоянно повторять: «Как это ужасно!»
Именно эта «прежняя жизнь» будет принесена в жертву, отнесена к давно ушедшему прошлому, отмеченному позором. «Я была шлюхой», – скажет молодая женщина. «Я был безбожником. Я жил как неверный», – скажет молодой человек. Все они отрываются от своих семейных корней. Они перестают быть сыновьями или дочерьми своих родителей, чтобы стать братьями и сестрами в исламе. Это настоящее самопорождение, переворачивающее с ног на голову, а затем отрицающее порядок поколений. Именно встреча с божественным посредством ИГИЛ* поворачивает их к человеческой жизни, которую они планируют покинуть раньше тех, кто их породил. А тем временем они призывают своих родителей присоединиться к ним в истинной вере.
Отныне их персональная отдельная жизнь униженного, лишенного надежды молодого человека переплетается с исторической судьбой ислама. За обоих нужно отомстить. Но их потребность в мести покидает частную, глубоко личную, изолированную сферу и приобретает исторические, геополитические, героические размеры. Встреча со смыслом, разделение с другими идеала и цели, грандиозный героизм будут иметь следствием подчинение коллективной судьбе и отказ от любых индивидуальных целей. Такая «эврика» террориста, такое «открытие» избавит их от страданий, связанных с самовосприятием. Некоторым становится намного лучше, они успокаивают своих близких, избавляются от алкогольной или иной зависимости. С этого момента проникшись псевдотеологическим пылом, «вернувшись» к религии, которую они до сих пор игнорировали, эти субъекты будут наводить порядок, перестраивая прошлое и будущее исключительно сквозь призму своих утопических тоталитарных убеждений. До этого перехода их религиозная практика чаще всего была умеренной или вообще отсутствовала. Это не мешает им осыпать цитатами из священных книг всех своих посетителей, указывая им пути подчинения доктрине. Их обреченное на смерть существование стало наполненным божественным смыслом. Они пожертвовали своей земной жизнью. Они больше не принадлежат сами себе. С самими собой они держатся на некой почтительной дистанции, наделенной восстановленным нарциссизмом с оттенком сакральности.
Поразительно, насколько совпадают их высказывания: одни и те же слова, формулы, междометия, точно такое же упрощение логики и объяснений, а также исчезновение любых дискуссий между собой и собой. Субъект полностью растворяется в группе, которая воспринимается как братская.
Один из таких преступников, в разговоре с которым я заметил, что его высказывания совпадают с речами всех остальных, ответил мне, что он считает себя клоном Бога, анонимным исполнителем божественных законов. Больше никакой индивидуальности. Никаких мыслей. Никакой самостоятельности. Никаких споров. Никаких расщеплений. Все написано. Остается лишь выполнять. В добровольном рабстве субъект растворяется в группе. Индивидуум находит это успокаивающим. В книге «Истоки тоталитаризма» Ханна Арендт прекрасно описала это явление: «Тоталитарные движения – это массовые организации изолированных и разрозненных людей. (…) Их наиболее очевидной чертой является требование полной, неограниченной, безусловной и неизменной лояльности со стороны человека, который является членом их организации».
«Эврика террориста» знаменует собой начало длительного процесса психической мутации. Эта мутация будет происходить под контролем внешнего руководителя. Неважно, как его называют – вербовщиком, радикализатором, эмиром, наставником, старшим братом, референтом, – этот тренер ужасов поддержит его на новом пути. При саморадикализации физическое присутствие субъекта не требуется. Такое сопровождение можно найти в социальных сетях.
Вот как описывает судья Марк Тревидик то, чем станет будущий террорист: «Худший коктейль на свете, смесь стратегии и иррациональности, хладнокровия и ненависти»[36].
Этот процесс психической мутации включает в себя, во-первых, продуктивность функционального расщепления, начиная с искусства сокрытия. По мере продвижения потребности и желания повседневной жизни будут автоматически подчиняться «общему делу». Субъект уже находится «в другом месте», стремясь к светлому будущему. Наблюдается отход от прежних ценностей, которые теперь воспринимаются как несущественные. Устанавливается настоящий траур по себе самому. Этому способствует работа по расчеловечиванию, овеществлению будущих жертв, приданию им наиболее отвратительных черт, извращенному изменению ценностей. «Они превратили моего сына в чудовище», – недавно заявила мать одного из них. Чем больше на него будут смотреть как на бесчеловечного и беспощадного «бойца», тем сильнее укрепится его убежденность в выполнении своей миссии. Вызываемый им ужас укрепляет его. Крайняя жестокость является признаком всемогущества божественного дела, которому он служит, и доказательством ничтожности его жертв.
Процесс их зомбирования при просмотре видеороликов с обезглавливанием чаще всего изначально характеризуется расстройством, дискомфортом, отвращением. Все это затем переходит в очарование повторяющимися картинками. Постепенно, всегда с одними и теми же самооправданиями, субъект войдет в состояние сверхчеловека, Übermensch[37], избавляясь от всех эмоций, утверждая идеал жестокой мужественности. Нет иной альтернативы, кроме как отождествить себя с тем, кто режет, и устранить всякое сочувствие к тому, кому перерезают горло. Это настоящая работа по обесчеловечиванию себя – вот чем от видео к видео занимаются молодые люди, которые рассказывают нам об этом как о самом обыденном времяпровождении. Удовольствие, которое они получают от этого, заключается не в том, чтобы садистски наблюдать, как страдает другой. Другого, хоть немного похожего на него самого, вообще нет. Наслаждение для них состоит в том, чтобы быть избавленным от всякого сострадания, которое воспринимается как вульгарное, и прочно войти в состояние, для нас бесчеловечное, а для них состояние сверхчеловека.
Там, где массовый убийца соединяет отчаяние, ненависть и манию величия, чтобы придать им внутренний смысл, религиозный экстремист дополнительно снабжает свой смертоносный проект религиозным обоснованием. Именно смерть – в том числе его собственная – навсегда придаст его жизни то возвышенное, чего ему не хватало.
Смерть – это уже не жертва делу, а желанная цель. Смерть такого субъекта – это его триумф. «У тебя не будет своего мученичества», – недавно сказал полицейский террористке, которая в его присутствии пыталась принести себя в жертву, взывая к желанной смерти. Постепенно, по мере того как продолжается процесс созревания террориста, субъект оказывается там, куда несет его судьба. Чтобы бояться смерти, нужно чувствовать себя живым. Он с нетерпением ждет, когда перестанет им быть и совершит переход в идеальный мир абсолютного наслаждения. Смерть – это даже не «плохой момент, который надо пережить», настолько он уже заложен в сознании, что он будет жестоким, мгновенным. Это высшая стадия нарциссического подъема с наслаждением без каких-либо временных или телесных ограничений. Это возвышение, то есть это переживание легкости, освобождения, которое переносит субъекта, освобожденного от своих плотских тягот, отстраненного от всего, давно отказавшегося от земной жизни, к вечному экстазу. Для них, как когда-то давно в истории христианства, смерть ничто по сравнению со спасением души, избавлением, освобождением.
Если в их ранней жизни, первой жизни, религия занимала очень мало места, то в новой, второй жизни, – все воспринимается буквально, в полной радикальности. Религиозное учение уже не является только носителем образов, символов, метафор. Эти субъекты утверждают, как бесспорный факт, что, когда ты умираешь, за тобой приходят два ангела, чтобы привести на небеса. Это происходит именно так. По-другому и быть не может. Что касается рая, то один из арестованных религиозных экстремистов описал его как место, где «сады, ручьи, великолепные фрукты, которых здесь нет, и послушные молодые женщины для удовольствия».
Общую модель, которую я только что обрисовал, можно свести к трем этапам: разнообразное происхождение, даже с учетом повторяющихся факторов; общий финал, ставший однозначным, к которому двигаются от этапа к этапу; и гипотетическое возвращение к особой психической жизни.
Мне могут возразить, что эта общая модель является всеобъемлющей, и в какой-то степени будут правы. Именно это и вызывает беспокойство. Исподтишка распространяя смертоносные побуждения, ИГИЛ* предоставило целому ряду людей возможность воспользоваться ими и реализовать образец неправомерного поведения по индивидуальной формуле и в зависимости от уровня каждого. Эту формулу я заимствую у антрополога Ральфа Линтона. Глобализированная «преступная мода» доступна для всех отчаявшихся, разочарованных и ненавидящих. Только и остается, что ухватиться за это. В крайнем случае они могут действовать, повинуясь смертоносному импульсу, инициированному ИГИЛ*, и совершенно безразлично к радикальному исламу. Когда практически любой человек может творить, по сути дела, все, что угодно, в любом месте, в любое время, заявляя о себе как об Исламском государстве* или просто заимствуя «общую тенденцию эпохи», можно понять, что спецслужбам нетрудно растеряться, обратившись к психиатрии и столкнувшись с тем фактом, как часто встречаются психически неуравновешенные люди. Следовательно, главной ошибкой было бы заключить явление терроризма, по своей природе изменчивое и разнообразное, в узкую и жесткую модель понимания.
Я сам расширю и усложню свой собственный анализ: я настаивал на времени, необходимом для игры в отказ от инвестиций и неоинвестиций, которые приводят к отказу от первой жизни. Но иногда бывают короткие промежутки времени: может быть достаточно нескольких недель, нескольких дней или нескольких часов, тем более что перспектива смертельного исхода уже предрешена по глубоко личным причинам тупика и расстройства идентичности, а субъект «предварительно радикализован» в своих ожиданиях и межличностных отношениях. И разве не наблюдалась подготовка к взрыву террористом-смертником в течение нескольких часов, когда назначенный отнять жизнь у себя и других в течение короткого времени подготовки особенно находился под гиперопекой: с него не спускали глаз и обращались как с большой ценностью. Как отмечает социолог Джеральд Броннер, избыток времени может увеличить желание выжить или отказаться от убийственной миссии[38].
Можем ли мы всегда четко различать глубоко личные мотивации, собственные проблемы и приверженность служению ИГИЛ*? В некоторых случаях то, что могло бы быть убийством, – самоубийство без блеска, без демонстративного самопожертвования – иногда в последний момент маскируется под процедуру, присущую драматургии радикального террора. Это больше не является ненавистью, обидой, унижением или отчаянием, которые убивают одинокого человека, забившегося в свой угол. Это героический поступок солдата Исламского государства*, вызов, брошенный миру. В средствах массовой информации потом можно будет прочесть: террористический акт или личный конфликт? На мой взгляд, и то и другое – в той же мере и в соответствии с методами, которые может установить только скрупулезный клинический анализ после тщательного изучения материалов дела[39]. ИГИЛ* придает общественный резонанс и героический блеск тому, что оставалось частным и постыдным. По крайней мере, так они это чувствуют.
Также я хотел бы особо остановиться на тех, кого называют «тормозами»[40], которых мы с удивлением часто видим в галерее террористов. Неуместные непродуманные действия, отвечающие странным мотивациям неудачников, у которых в голове сплошной туман. Один во всем признается в надежде, что его сочтут раскаявшимся и что ему дадут средства для реализации нежизнеспособных проектов. Другой проникает в сети экстремистов, чтобы, по его словам, лучше изучить их. Третьим, считающим себя неудачником, по-видимому, движет главным образом надежда на то, что его оценят в Сети…
Но они недолго считают это забавным, и было бы серьезной ошибкой полностью преуменьшать опасности, которым они могут подвергнуться. Пресловутые «тормоза», те, кто всё делают спустя рукава и не проявляют энтузиазма, могут быть вовлечены в необратимый процесс. Убийство в соответствии с предписаниями Исламского государства* не требует ни особого интеллекта, ни длительной подготовки. Не существует параллелей между уровнем уверенности личности, определенностью целей, степенью приверженности джихаду и серьезностью поступка. В заключение я вернусь к этому очень правильному высказыванию Джеральда Броннера: «В настоящий момент нам нужно больше опасаться глупцов, впадающих в примитивное варварство, чем криминальных гениев».
Наконец, чтобы закончить с сюрпризами, мы иногда поражаемся зияющей пропасти между серьезностью поступка и обыденностью общей картины, например, у подростка, который прибегнул к такому крайнему способу, чтобы выразить банальный Эдипов конфликт. Подростковый возраст по определению – это время перемен, экзистенциального колебания, поиска идентичности. ИГИЛ* предлагает готовое решение «под ключ». Мучительная проблема с просыпающейся сексуальностью, характерная для этого возраста жизни, разрешается с помощью аскетизма. Между двумя нациями, между двумя образами жизни, типами нравов, между законом предков и современностью, когда вся проблема их поколений находится в раздрае, они тут как тут, избавленные от соблазна сексуального зла, как и от любого выбора. Их путь от замешательства к славе уж проложен, даже если он ведет их к земной кончине.
Иногда столь же удивительно наблюдать, как быстро заключенный, восстановив контакт со своей семьей, потрясенный вызванными им родительскими страданиями, освобождается от тоталитарных оков, чтобы заново стать личностью и вновь открыться для психической жизни.
Те, кто надеялся, что чтение этой главы даст им определенные представления о скрытых мотивах террористической акции, несомненно, будут разочарованы. Давайте оставим концепции, верования и убеждения параноикам и самим террористам. Понять сложность криминального явления – значит сделать первый шаг в борьбе с его распространением. Единственная задача, которую я ставил перед собой, – осветить все это с психической точки зрения. То, что я хотел проиллюстрировать в этой главе, ясно сформулировал политолог Оливье Рой: «На самом деле, хотя нет смысла задаваться вопросом о «безумии террористов», ясно, что «разговорная техника» ИГИЛ* может очаровать слабых людей, страдающих настоящими психическими расстройствами, как, возможно, было в случае с убийцей из Ниццы[41]».
Выражаю свое полное согласие, единственно, заменив «психиатрическую» на «психическую». Опять же, хотя расстройства распространены, откровенные психические состояния встречаются гораздо реже. Это может показаться простым нюансом, но я психиатр и не буду повторяться. Тем более что цель этой книги – изучить обыденность зла.
Всего за некоторыми исключениями – параноидальных шизофреников или знаменитых извращенных психопатов – рассмотренные мной террористы полностью соответствуют целям данной книги. Между огромным несчастьем, которое они могут причинить всей стране, и обыденностью их личных профилей лежит та пропасть, с которой мы постоянно сталкиваемся и которая, возможно, является лишь отражением наших иллюзий и предрассудков. Обычные люди тоже могут совершать наихудшие злодеяния – именно это и будет подробно описано в следующей главе. В определенной степени существуют взаимосвязи и взаимодействия между терроризмом ИГИЛ* и геноцидом. Именно это утверждает психиатр и антрополог Ричард Рехтман[42]. Он подчеркивает, что боевики ИГИЛ* – как и те, кто совершает геноцид, – убивают мужчин, женщин и детей только за то, кто они есть, и только за это считают их виноватыми и уничтожают этих беззащитных людей – хладнокровно, тщательно и систематически.